Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

их труднее распутать и проследить во времена равенства, чем в аристократические века, когда среди фактов общего характера приходится подвергать анализу частные действия лишь одного человека или немногих людей.

Подобный труд быстро утомляет историка, ум его теряется среди этого лабиринта, и, не будучи в силах ясно видеть и достаточно ярко выставить индивидуальные влияния, он отрицает их. Он предпочитает говорить нам о естественных свойствах рас, о физическом устройстве страны или о духе цивилизации. Это сокращает его работу, и с меньшим трудом он больше удовлетворяет читателя.

Г. де ла Файет говорит в своих мемуарах, что система чрезмерного пользования общими причинами доставляла удивительно много утешений посредственным общественным деятелям. Я добавлю, что такие же превосходные утешения дает она и посредственным историкам. Она постоянно предоставляет в их распоряжение какие-нибудь важные причины, которые тотчас выводят их из затруднения на самом сложном месте их книги и помогают слабости и лени их ума, в то же время отдавая честь их глубокомыслию.

Что касается меня, то я думаю, что нет такой эпохи, когда бы не следовало одну часть совершающихся в мире событий приписать самым общим причинам, а другую – влияниями частного характера. Обе эти причины встречаются постоянно; изменяется лишь их отношение. В демократические века общими фактами объясняется больше явлений, а частными влияниями меньше. В аристократические времена, напротив, частные влияния сильнее, а общие причины слабее, если только не считать за общую причину сам факт неравенства состояний, позволяющий нескольким личностям противодействовать естественным стремлениям всех остальных.

Поэтому историки, желающие изобразить то, что происходит в демократических обществах, бывают правы, предоставляя большую долю влияния общим причинам и стараясь преимущественно найти их, но они ошибаются, когда вовсе отрицают частное действие отдельных лиц, потому лишь, что его трудно отыскать и проследить.

Живущие в демократические века историки не только увлекаются поиском для каждого факта важной причины, но они, кроме того, склонны связывать факты между собой и выводить из них общую систему.

В аристократические века внимание историков постоянно отвлекается личностями, последовательная связь событий ускользает от них, или, лучше сказать, они не верят в существование такой связи. Им кажется, будто ход истории постоянно прерывается вступлением в нее какого-нибудь человека.

Наоборот, в демократические века историк видит гораздо меньше действующих лиц и гораздо больше действий и потому легко может установить между последними методический порядок и последовательность.

Литература древности, оставившая нам такие превосходные исторические сочинения, не представляет ни одной большой исторической системы, тогда как самая ничтожная новейшая литература переполнена ими. Древние историки, по-видимому, недостаточно пользовались этими общими теориями, которыми наши историки всегда готовы злоупотреблять.

Те, кто пишет в демократические времена, имеют еще другую, более опасную тенденцию.

Когда следы действия личностей на народы теряются, то часто бывает, что мир двигается, а двигателя не видно. Поскольку тогда становится трудно анализировать те причины, которые, действуя на волю каждого гражданина в отдельности, производят наконец движение целого народа, то возникает предположение, что движение это невольно и что общество бессознательно повинуется властвующей над ним высшей силе.

И даже когда тот общий факт, который управляет частной волей всех отдельных личностей, находится на земле, то и это не спасает человеческую свободу. Причина достаточно обширная для того, чтобы сразу действовать на миллионы людей, и достаточно сильная, чтобы склонить их всех в одну сторону, легко кажется неотвратимой. Видя, как ей подчиняются, можно прийти к заключению, что ей и нельзя было противостоять.

Таким образом, историки, живущие в демократические времена, не только отрицают возможность того, чтобы несколько граждан влияли на судьбу народа, но отнимают и у самих народов способность изменять свою участь, подчиняя их или неизменному промыслу, или слепому року. По их мнению, каждый народ – своим положением, происхождением, прошлой историей и природными свойствами – неразрывно связан с известной судьбой, которую все его усилия не в состоянии изменить. Они считают поколения солидарными одно с другим и, восходя таким образом от века к веку и от одних необходимых событий к другим важным событиям до начала мира, создают непрерывную и бесконечную цепь, окружающую и связывающую все человечество.

Для них недостаточно показать, как все происходило; они считают нужным еще объяснить, что они и не могли происходить иначе. Они рассматривают нацию, дошедшую до известного пункта своей истории, и утверждают, что она вынуждена была идти по пути, приведшему ее туда. Это легче, чем указать, что именно она должна была сделать, чтобы пойти по лучшему пути.

Читая историков аристократических веков и особенно историков древности, кажется, что для того, чтобы стать господином своей судьбы и управлять себе подобными, человеку нужно лишь уметь преодолеть самого себя. Читая исторические сочинения, написанные в наше время, можно подумать, будто человек не имеет никакой власти ни над самим собой, ни вокруг себя. Историки древности учили повелевать, историки нашего времени учат только повиноваться. В их сочинениях автор выглядит порой великим, но человечество – малым.

Если бы это учение о предопределении, в котором столько привлекательного для людей, пишущих историю в демократические века, перейдя от писателей к их читателям, проникло бы таким образом в массу граждан и овладело духом общества, то можно предвидеть, что скоро оно парализовало бы движение в новых обществах и превратило бы христиан в турок.

Подобное учение особенно опасно в эпоху, когда мы живем. Наши современники слишком склонны сомневаться в свободе воли, потому что каждый из них чувствует себя со всех сторон ограниченным собственной слабостью, но они еще охотно допускают существование силы и независимости в людях, соединенных в общественное целое. Надо остерегаться, чтобы не затемнить эту идею, потому что нужно возвышать духовные силы, а не окончательно уничтожить их.

Глава XXI

О парламентском красноречии в Соединенных Штатах

В аристократических нациях все люди связаны друг с другом и зависят одни от других; между всеми существует иерархическая связь, посредством которой каждого человека можно удержать на своем месте, а все общество в повиновении. Нечто подобное всегда существует и в среде политических собраний этих народов. Партии там становятся под главенство некоторых предводителей, кому они повинуются в силу известного рода инстинкта, представляющего не что иное, как результат привычки, приобретенной в другом месте, они переносят в меньшее общество нравы большего.

В демократических странах часто случается, что значительное число граждан направляется к одной цели, но всякий к ней идет или по крайней мере думает, будто идет, самостоятельно. Привыкнув направлять свои движения только согласно с личными стремлениями, он с