Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

и слышат друг друга и взаимно берут примеры одни с других. Таким образом не только члены одного народа становятся подобными, но и народы все вместе образуют для взоров наблюдателя одну лишь обширную демократию, каждый член которой есть народ. Это обстоятельство в первый раз выставляет на свет образ всего человечества.

Все, что касается существования человеческого рода, взятого в целости, до изменений в его судьбе и до его будущности, является богатейшим источником для поэзии.

Поэты, жившие в аристократические века, создали достойные удивления картины, взяв сюжетом различные ситуации из жизни народа или одного человека, но никто из них никогда не осмелился соединить в своей картине судьбы всего человеческого рода, тогда как поэты, пишущие во времена демократии, могут взяться за эту задачу.

По мере того, как каждый человек, поднимая взгляд выше своей страны, начинает наконец видеть самое человечество, Бог все более открывается человеческому уму в собственном полном и совершенном величестве.

Если в демократические времена вера в положительные религии колеблется и верования в посредствующие силы, как бы их ни называли, теряются, то, с другой стороны, люди становятся склонны к созданию гораздо более обширного представления о самом Божестве, участие которого в человеческих делах представляется им в новом и ярком свете.

Глядя на человечество как на одно целое, они легко понимают, что один Промысел управляет его судьбами, и в действиях каждого отдельного лица склонны видеть следы того общего и постоянного плана, по какому Бог направляет весь род человеческий.

На это можно также смотреть как на очень изобильный источник поэзии, появляющийся в эти века.

Демократические поэты всегда покажутся мелкими и холодными, если будут пытаться облекать богов, демонов или ангелов в телесные формы и заставлять их сходить с неба, чтобы бороться за обладание землей.

Но если они хотят связать излагаемые ими великие события с общими предначертаниями Божьими относительно вселенной и, не указывая прямо на десницу верховного Правителя, дать проникнуть в его мысль, тогда их поймут и будут им удивляться, поскольку воображение их современников и само направляется по этому пути.

Можно также предвидеть, что поэты, живущие в демократические времена, будут скорее описывать страсти и мысли, чем лица и поступки.

Речь, одежда и ежедневная деятельность людей в демократиях не поддаются идеализированию их воображением. Эти вещи, и сами по себе не поэтичные, потеряли бы свою поэзию уже по той причине, что они слишком хорошо известны всем тем, кому о них стали бы говорить. Это заставляет поэтов постоянно проникать сквозь наружную поверхность, доступную их чувствам, чтобы увидеть душу. Между тем нет ничего, что было бы более достойно идеального изображения, чем человек, рассматриваемый таким образом в глубине его нематериальной природы.

Мне не надо искать на небе и на земле, чтобы найти удивительный предмет, полный противоположностей бесконечного величия и бесконечной мелочности, глубокой темноты и необыкновенного света, способный одновременно возбудить жалость, удивление, презрение, ужас. Мне достаточно взглянуть на самого себя: человек появляется из ничего, проходит во времени и навсегда исчезает в лоне Бога. Он виден лишь тогда, когда блуждает на границе двух бездн, в которых он теряется.

Если бы человек совершенно не знал себя, то он не мог бы быть поэтичным, потому что нельзя изображать то, о чем не имеешь понятия. Если бы он ясно видел себя, то воображение его оставалось бы праздным, не имея ничего добавить к существующему образу. Но человек достаточно открыт для того, чтобы он мог видеть часть себя самого, и закрыт, чтобы все остальное уходило в непроницаемую темноту, в глубь которой он постоянно, и всегда напрасно, погружается для того, чтобы понять себя.

Не следует поэтому ожидать, что у демократических народов поэзия станет жить легендами, подпитываться традициями и старинными воспоминаниями, будет стараться снова наполнить мир сверхъестественными существами, в каких ни читатели, ни сами поэты уже не верят, или холодно олицетворять добродетели и пороки, которые читатели желали бы видеть в их собственной форме. Всех этих средств у нее уже нет, но ей остается человек и этого для нее довольно. Судьбы человечества, человек, взятый вне своего времени и своей страны и поставленный лицом к лицу с природой и Богом, человек, с его страстями, сомнениями, неслыханным благополучием и непонятными бедствиями – вот что сделается для этих народов главным и почти единственным предметом поэзии. В этом можно убедиться уже теперь, обратив внимание на то, что было написано величайшими поэтами, появившимися с тех пор, как мир окончательно направился в сторону демократии.

Писатели, так удивительно изобразившие в наше время черты Чайльд-Гарольда, Ренэ и Жоселена, не собирались рассказать о деятельности одного человека, они хотели осветить и распространить некоторые еще темные стороны человеческого сердца.

Это суть поэмы, принадлежащие демократии.

Следовательно, равенство не уничтожает всех предметов, входящих в область поэзии, оно делает их менее многочисленными, но более обширными.

Глава ХVIII

Почему американские писатели и ораторы часто выглядят напыщенными

Я часто замечал, что американцы, обсуждая дела, выражаются ясно и сухо, без всяких украшений слога, чрезвычайная простота которого порой доходит до вульгарности, легко впадают в напыщенность, желая говорить поэтическим слогом. Они тогда выглядят высокопарными от начала до конца своей речи, и, слушая, как они по любому поводу сыпят картинами, можно подумать, что они никогда ничего не говорили просто.

У англичан реже наблюдается подобный недостаток.

Причину этого можно указать без особого труда.

В демократических обществах каждый гражданин обычно занят самим собой. Если он обратит свои взгляды выше, то увидит лишь огромный образ всего общества или еще больший – человечества. Он имеет только понятия или очень частные и ясные, или весьма общие и неопределенные. В середине между ними пустота.

Поэтому, когда его выводят из самонаблюдения, то он всегда ждет, что ему покажут какой-нибудь необыкновенный предмет, и только в таком случае соглашается на минуту оторваться от мелких и сложных забот, волнующих и услаждающих его жизнь.

Этим довольно хорошо объясняется, почему живущие в демократиях люди, занятия которых бывают так мелочны, требуют от своих поэтов обширных мыслей и чрезмерных образов.

Со своей стороны писатели всегда повинуются этим стремлениям, которые разделяются и ими самими, они постоянно подстегивают свое воображение и, расширяя его сверх меры, достигают масштаба, из-за которого часто забывают об истинном величии.

Таким способом они надеются тотчас привлечь внимание толпы и легко удержать его около себя, в чем нередко и преуспевают, потому что толпа, которая в поэзии ищет только очень обширных предметов, не имеет