Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

умственный и философский, указывающий на то, что они возникли не в демократии. Когда падение Константинополя заставило науки и искусства отхлынуть к Западу, то во французский язык почти сразу вторглось множество новых слов, которые все имели свои корни в греческом и латинском языках. Тогда во Франции появился обычай употреблять новые ученые слова, но он установился только в образованных классах, и действие его вовсе не чувствовалось в народе, или оно проникало в него постепенно.

Все европейские нации последовательно представляли такое же зрелище. Один Мильтон ввел в английский язык больше шестисот слов, которые почти все были взяты из латинского, греческого и еврейского языков.

Напротив, движение, господствующее в среде демократии, ведет к постоянному обновлению внешнего вида языка и форм деятельности. Посреди этого общего волнения и совокупного действия всех умственных сил образуется множество новых понятий, а старые понятия то исчезают, то появляются вновь, или же разделяются на бесчисленное множество мелких оттенков.

Поэтому в демократии часто встречаются слова, которые должны выйти из употребления, и другие, которые следует в него ввести.

Кроме того, демократические нации любят движение. Это проявляется в языке так же, как и в политике, так что они иногда чувствуют стремление к новым словам, даже когда в них и не нуждаются.

Дух демократических народов проявляется не только в большом числе слов, вводимых ими в употребление, но также и в свойствах тех понятий, которые выражаются этими словами.

У данных народов законы языка, как и всего остального, устанавливаются большинством. Дух его проявляется в этом деле, как и всюду. Но большинство чаще бывает занято делами, чем учением, политическими и торговыми интересами, чем философскими умозрениями, или изящной словесностью. Часть созданных или допущенных им слов будет носить отпечаток таких его привычек; они станут служить преимущественно для выражения потребностей промышленности, партийных страстей или деталей общественного управления. В эту сторону язык будет постоянно распространяться, тогда как он, напротив, будет постепенно покидать области метафизики и богословия.

Что касается источника, откуда демократические нации черпают свои новые слова, и способа их составления, то их легко указать.

Люди, живущие в демократических странах, вовсе не знакомы с языками, на которых говорили в Риме и Афинах, и не желают восходить к древности, чтобы найти там недостающее им выражение. Если они порой обращаются к ученому словопроизводству, то делают это в силу тщеславия, заставляющего их отыскивать корни слов в мертвых языках, а не из-за учености, которая естественно наводила бы их мысль на эти слова. Случается даже, что их больше всего употребляют именно люди наименее знающие. Чисто демократическое желание выйти из своей сферы заставляет их часто облагораживать какое-нибудь грубое занятие греческим или латинским названием. Чем ниже данное ремесло и чем оно дальше от науки, тем пышнее и ученее его название. Таким образом наши канатные плясуны превратили себя в акробатов и канатоходцев.

За неимением нужных слов в мертвых языках демократические народы охотно заимствуют слова и из живых языков, поскольку они находятся в постоянном сообщении друг с другом, и люди из разных стран охотно подражают одни другим, потому что каждый день становятся все более похожими друг на друга.

Но главным образом демократические народы в собственном же языке ищут средств для его обновления. Порой они извлекают из своего словаря забытые выражения, которые снова выводят на свет, или же берут у отдельного класса граждан свойственное ему выражение и, придав ему фигуральный смысл, вводят его в обыденную речь. Множество выражений, принадлежавших сначала исключительно языку известной партии или профессии, вносятся в общее обращение.

Самый обыкновенный способ, употребляемый демократическими народами для нововведений в языке, состоит в том, чтобы употребительному уже выражению придавать необычный смысл. Этот метод весьма прост, скор и удобен. Чтобы им успешно пользоваться, не нужно науки, и даже отсутствие знаний облегчает его употребление. Но он представляет большие опасности для языка. Давая таким образом двойной смысл слову, демократические народы делают иногда сомнительным и то значение, какое у него сохраняется, и то, которое они дают ему вновь.

Один автор начинает с того, что немного отклоняет какое-нибудь общеизвестное выражение от его первоначального значения и применяет его, сколько умеет, к своему предмету. Является другой, он направляет значение слова в иную сторону; затем третий увлекает его с собой на новый путь; и поскольку нет общего для всех третейского судьи или постоянного суда, который бы мог окончательно установить смысл слова, то он и остается в переходном состоянии. Из-за этого происходит, что писатели никогда не останавливаются на одной мысли, но как будто всегда целят в группу идей, предоставляя читателю заботу судить о том, в какую именно они попали.

Это одно из вредных последствий демократии. Я бы предпочел, чтобы наш язык был испещрен китайскими, татарскими или чухонскими словами, чем чтобы смысл французских слов сделался неопределенным. Гармоничность и однородность лишь второстепенные красоты языка. В этих вещах много условного, и, строго говоря, без них можно обойтись. Но не может быть хорошего языка без ясной терминологии.

Равенство необходимо вносит в язык и многие другие изменения.

В аристократические века, когда каждая нация стремится к тому, чтобы держаться в стороне от всех других, и любит иметь собственный облик, часто бывает, что многие народы с общим происхождением становятся, однако, чуждыми друг другу, так что, не теряя возможности понимать друг друга, они уже не все говорят одинаково.

В эти же века каждая нация разделяется на известное число классов, которые редко видятся друг с другом и не смешиваются между собой; каждый из этих классов приобретает и неизменно сохраняет умственные привычки, свойственные ему одному, и предпочтительно употребляет известные слова и термины, которые потом переходят по наследству от поколения к поколению. Тогда в одном и том же языке появляются различные наречия: для бедных и для богатых, для простонародья и для благородного класса, ученое и обычное. Чем общественные деления глубже и преграды между ними непреодолимее, тем явление это будет сильнее выражено. Я готов держать пари, что язык разных индийских каст представляет огромные различия и что между языком пария и брамина существует почти такая же разница, как и между их одеждой.

Когда, наоборот, люди, не будучи удерживаемы на своих местах, постоянно видятся и общаются друг с другом, когда касты уничтожены, а классы то образуются вновь, то сливаются, тогда все слова в языке перемешиваются. Те, которые не отвечают потребностям большинства, погибают; прочие образуют общую массу, из которой каждый берет более или менее случайно. Почти все различные диалекты, на