Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

извлечь из такой большой силы нечто огромное, но из этого нельзя будет заключить о том, что народ счастлив, просвещен или хотя бы силен. Испанцы нашли город Мехико наполненным великолепными храмами и обширными дворцами, что не помешало Кортесу покорить мексиканскую империю, имея шестьсот человек пехоты и шестнадцать конницы.

Если бы римляне лучше знали законы гидравлики, то не возвели бы все водопроводы, окружавшие развалины их городов, и лучше бы употребили свою силу и богатство. Если бы они открыли паровую машину, то, может, не протянули бы до концов своей империи те длинные искусственные скалы, которые называются римскими дорогами.

Эти вещи представляют превосходное свидетельство их незнания, так же как и их величия.

Народ, который оставил бы в виде следов своего пребывания лишь несколько свинцовых труб в земле и несколько железных полос на поверхности, имел бы, может быть, больше власти над природой, чем римляне.

Глава ХIII

Литература демократических веков

Когда в Соединенных Штатах войдешь в книжную лавку и просмотришь стоящие на ее полках американские книги, то число сочинений кажется очень большим, тогда как число известных авторов, наоборот, очень мало.

Прежде всего мы находим множество элементарных сочинений, цель которых состоит в том, чтобы дать первые понятия о человеческих знаниях. Большая часть их составлена в Европе. Американцы перепечатывают их, применяя к своим требованиям. Затем следует почти бесконечное количество религиозных книг: Библий, проповедей, благочестивых рассказов, прений, отчетов благотворительных учреждений. Наконец идет длинный каталог политических памфлетов. В Америке политические партии для взаимной борьбы пишут не книги, а брошюры, которые расходятся с невероятной быстротой, живут в течение одного дня, а потом исчезают.

Среди всех этих произведений человеческого ума появляются более замечательные сочинения лишь немногих авторов, которые известны или должны быть известны европейцам.

Хотя из всех современных цивилизованных стран в Америке меньше всего занимаются литературой, в ней, однако, встречается значительное число личностей, интересующихся вопросами мысли и делающих из них если не занятие всей своей жизни, то по крайней мере свое утешение в свободное время. Но часть требуемых ими книг доставляется Англией. Почти все большие английские сочинения перепечатываются в Соединенных Штатах. Лучи литературного гения Великобритании достигают даже до глубины лесов Нового Света. Нет такой пионерской хижины, где не нашлось бы нескольких разрозненных томов Шекспира. Я помню, что впервые прочитал феодальную драму «Генрих V» в одном бревенчатом доме.

Американцы не только ежедневно черпают из сокровищ английской литературы, но можно справедливо сказать, что они находят английскую литературу у себя дома. Из небольшого числа людей, занимающихся в Соединенных Штатах сочинением литературных произведений, часть их англичане по существу и особенно по форме. Они таким образом переносят в среду демократии литературные понятия и обычаи, существующие у аристократического народа, который взяли себе за образец. Они употребляют краски, добытые из чужих нравов, и почти никогда не изображая свою родную страну согласно с действительностью, редко бывают в ней популярны.

Граждане Соединенных Штатов настолько убеждены, что книги издаются не для них, что прежде чем составить определенное мнение о достоинстве кого-нибудь из своих писателей, они ожидают, чтобы его оценили в Англии. Это похоже на то, как относительно картин обычно предоставляется автору оригинала право судить о достоинстве копии.

Таким образом, жители Соединенных Штатов, собственно говоря, не имеют еще своей литературы. Единственные авторы, которых я могу признать за американцев, это журналисты. Они – не великие писатели, но говорят языком своей страны, и она их понимает. Во всех других я вижу только иностранцев. Они для американцев то же, что для нас были подражатели греков и римлян в эпоху литературного возрождения, – предмет любопытства, а не общего сочувствия. Они забавляют ум, но не действуют на нравы.

Я уже говорил, что подобное положение вещей зависит далеко не от одной демократии и что причины его надо искать во многих особенных обстоятельствах, от нее независимых.

Если бы американцы, при том же общественном строе и законах, имели иное происхождение и были бы перенесены в другую страну, то я не сомневаюсь, что у них была бы литература. Да и при существующих условиях я уверен, что они все-таки будут ее иметь, но она получит характер отличный от того, который проявляется в современных американских сочинениях и который будет принадлежать только ей. Черты этого характера можно указать заранее.

Я представляю аристократическую нацию, в которой занимаются литературой; умственный труд в ней, так же как и правительственная деятельность, направляется одним классом, имеющим верховную власть. Литературная жизнь, наравне с политической, почти исключительно сосредоточена в этом классе и в классах наиболее близких к нему. Этого для меня достаточно, чтобы получить ключ ко всему остальному.

Когда небольшое число людей, постоянно одних и тех же, одновременно занимаются одинаковыми предметами, то они легко договариваются и устанавливают сообща известные основные правила, какими должен руководиться каждый из них. Если предмет, привлекающий внимание этих людей, есть литература, то умственный труд вскоре окажется подчиненным каким-нибудь определенным правилам, от которых уже нельзя будет уклоняться.

Если эти люди будут иметь в стране наследственное положение, то они будут склонны не только установить для самих себя известное число точных правил, но и следовать тем, которые были приняты для себя их предками; законодательство их будет иметь одновременно строгий и традиционный характер.

Поскольку они не имеют необходимости много заботиться о материальных предметах, и так как ранее ни они, ни их отцы никогда не подвергались этому, то они могли в течение многих поколений интересоваться умственным трудом. Они поняли литературное искусство и наконец дошли до того, что любят его и чувствуют сознательное удовольствие, видя, как соблюдаются его правила.

И это еще не все. Люди, о которых я говорю, вступают в жизнь и заканчивают ее в довольстве и богатстве, поэтому они приобретают вкус к изысканным наслаждениям и любовь к тонким и избранным удовольствиям.

Более того, изнеженность ума и сердца, часто приобретаемая ими вследствие такого долгого и мирного пользования столькими благами, заставляет их устранять из своих удовольствий все, что могло бы в них встретиться слишком неожиданного и сильного. Они предпочитают приятные забавы сильным ощущениям и желают лучше, чтобы их занимали, чем увлекали.

Представьте теперь значительное число литературных трудов, исполненных описанными сейчас людьми или для них, и вы легко составите понятие о литературе, в которой все будет заранее определено и согласовано с правилами. Самое мелкое сочинение будет выполнено во всех подробностях, искусство и труд станут проявляться во всем, каждый род словесности