Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

будет иметь свои особые правила, от которых нельзя будет уклоняться и которыми он будет отграничен от всех других родов.

Слог будет казаться почти столь же важным, как мысль, форма – как существо дела. Характер слога будет гладкий, умеренный, ровный. Мысль станет выражаться благородно, но редко будет двигаться живо, и писатели будут больше стараться совершенствовать старое, чем производить новое.

Иногда может произойти, что члены литературного сословия, зная только друг друга и работая лишь для своих, потеряют из виду весь остальной мир, что приведет их к изысканности и фальши; они установят исключительно для своего употребления мелкие литературные правила, которые незаметно заставят их уклониться от здравого смысла и наконец удалят их от природы.

Стараясь говорить иначе, чем обычные люди, они приобретут своего рода аристократический жаргон, который не менее, чем простонародное наречие, далек от хорошего слога.

Это естественные опасности, на которые литература наталкивается в аристократиях.

Всякая аристократия, становящаяся совсем в стороне от народа, делается бессильной. Это так же верно в литературе, как и в политике[309].

Перевернем теперь картину и посмотрим ее другую сторону.

Перенесемся в среду демократии, которая в силу старинных традиций и настоящего просвещения оказывается чувствительной к умственным наслаждениям. Различные общественные положения в ней перемешаны и слиты, образованность, как и власть, раздроблена до бесконечности и, если я смею так выразиться, разбросана во все стороны.

Налицо беспорядочная толпа, умственные потребности которой подлежат удовлетворению. Эти новые искатели умственных удовольствий не все получили одинаковое воспитание, они не равно образованны, не похожи на своих отцов и ежеминутно оказываются не похожими на самих себя, потому что постоянно меняют собственное положение, свои чувства и богатство. Поэтому ум каждого из них не связан с умом всех остальных общими традициями и привычками и у них никогда нет ни возможности, ни желания, ни времени для того, чтобы сговориться между собой.

Однако авторы родятся в среде этой же несвязной и волнующейся толпы и она же распределяет между ними выгоду и славу.

Нетрудно понять, что при подобном положении дел следует ожидать, что в литературе такого народа будет лишь немного строгих условных правил, какие в аристократические времена признаются читателями и писателями. Если бы и оказалось, что люди известной эпохи согласились относительно некоторых из них, то это ничего не доказывало бы для следующей эпохи, потому что в демократических нациях каждое новое поколение – новый народ. Поэтому у этих наций трудно приспособить литературу к узким правилам и, пожалуй, невозможно подчинить ее когда-либо правилам постоянным.

В демократиях далеко не все люди, занимающиеся литературой, получают литературное образование, и из тех, кто имеет определенную литературную окраску, большинство посвящает себя политической деятельности или избирает профессию, от которой они могут отрываться лишь на минуту, чтобы урывками пользоваться умственными удовольствиями. Таким образом, они не делают из этих удовольствий главного утешения своей жизни, но смотрят на них как на временный отдых, необходимый при серьезном жизненном труде; такие люди никогда не будут в состоянии приобрести знание литературного искусства настолько глубокое, чтобы чувствовать все его тонкости; мелкие оттенки ускользают от них. Располагая лишь коротким временем для литературных занятий, они хотят использовать его все. Они любят книги, которые легко достать, которые быстро читаются и для своего понимания не требуют глубокого изучения. Они требуют красоты простой, какая дается сама собой и можно наслаждаться ею сейчас же; всего больше им требуется неожиданное и новое. Привыкнув к практической жизни, проходящей в борьбе и однообразной, они нуждаются в быстрых и сильных ощущениях, внезапном освещении, блестящих истинах или заблуждениях, которые бы тотчас выводили их из нормального душевного состояния и сразу, как бы насильно, вводили в сущность предмета.

Должен ли я продолжать? Каждому и без того, конечно, понятно, что последует дальше.

Взятая в целости, литература демократических веков не может представлять, подобно литературе времен аристократии, образец порядка, правильности, знания и искусства; обычно она будет мало заботиться о форме, а иногда и вовсе пренебрегать ею. Слог ее будет часто причудливый, неправильный, многословный и расплывчатый, но почти всегда смелый и резкий. Авторы станут больше заботиться о быстроте выполнения, чем о совершенстве подробностей. Маленькие сочинения будут выходить чаще, чем объемные книги; ум будет проявляться чаще, чем ученость, воображение чаще, чем глубина мысли; необработанная и почти дикая сила начнет господствовать в умственной деятельности, а в ее произведениях часто выкажется разнообразие и необыкновенная плодовитость. Писатели будут стараться больше удивлять, чем пленять, и действовать, увлекая страсти, а не очаровывая вкус.

Изредка будут, конечно, встречаться писатели, которые захотят идти по другому пути, и если они обладают выдающимися достоинствами, то, каковы бы ни были их качества и недостатки, они заставят себя читать; но эти исключения редки, и даже те писатели, которые во всей совокупности своих сочинений уклонятся таким образом от общего обычая, снова вернутся к нему в каких-нибудь частностях.

Я изобразил сейчас две крайности, но народы не переходят сразу от одной к другой, а лишь постепенно и через бесконечное число оттенков. При переходе литературного народа от одного состояния к другому почти всегда возникает момент, когда литературный дух демократии и аристократии встречаются друг с другом и оба, вероятно, согласно управляют человеческой мыслью.

Эти эпохи бывают временными, но очень блестящими; плодовитость является тогда без излишества и движение не сопровождается беспорядком. Такова была французская литература XVIII века.

Я бы выразил больше, чем думаю, если бы сказал, что литература народа всегда бывает подчинена его общественному строю и политической организации. Я знаю, что, независимо от этих причин, существуют еще многие, дающие известный характер литературным произведениям, но описанные причины мне кажутся самыми главными.

Отношения, существующие между общественным и политическим строем народа и духом его писателей, всегда весьма многочисленны, и кому известен один, тот не может не знать другого.

Глава XIV

О литературной промышленности

Демократия не только заставляет проникать в среду промышленных классов вкус к литературе, но и вводит в литературу промышленный дух.

В аристократиях читатели немногочисленны и требовательны, в демократиях не так трудно им угодить и число их очень велико. Из этого следует, что у аристократических народов можно рассчитывать на успех лишь ценой огромных усилий, которые могут дать много славы, но никогда не доставят больших денег, тогда как у демократических народов писатель может надеяться дешево приобрести среднюю известность и крупное богатство. Для этого не нужно, чтобы он возбуждал восхищение, – достаточно, чтобы он нравился.

Постоянно увеличивающаяся толпа читателей, всегда требующих нового, обеспечивает