Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

все это настраивает в них душу на очень высокий тон. В аристократические времена обычно создаются весьма широкие представления о достоинстве, силе и величии человека. Они влияют на занимающихся науками людей так же, как и на всех других, способствуют естественному полету мысли в высочайшие ее области и располагают ее к сознанию высшей, почти божественной любви к истине.

Ученые этого времени направляются поэтому в сторону теории и часто даже случается, что они получают неосновательное презрение к практике. «Архимед, – говорил Плутарх, – имел дух столь возвышенный, что не признавал никогда достойным письменного изложения ни одного из своих трудов, касающихся устройства военных машин, и считая низкой и продажной всю эту науку об изобретении и составлении машин, как и вообще всякое искусство, приносящее какую-нибудь пользу при его применении; он употреблял свой ум и время своих занятий для того, чтобы писать только о предметах, тонкая красота которых не имела никакой примеси житейской нужды». Вот аристократическое направление в науке.

Оно не может быть таким у демократических народов.

Большая часть людей, из которых состоят эти народы, жадны до материальных и немедленных наслаждений, и поскольку они всегда недовольны своим положением и всегда могут его покинуть, то они только и думают, что о средствах изменить или увеличить собственное богатство. Для умов, настроенных таким образом, всякий новый способ, ведущий к богатству более коротким путем, всякая машина, сокращающая труд, всякое орудие, уменьшающее расходы производства, всякое открытие, облегчающее достижение или увеличивающее количество наслаждений, кажется самым великолепным результатом усилий человеческого ума. С этой стороны демократические народы преимущественно и прилежат к наукам, понимают их и уважают. В аристократические времена от наук особенно требуются духовные наслаждения, а в демократические – телесные.

Надо считать так, что чем нация более демократична, более просвещена и свободна, тем число этих корыстных ценителей научного гения будет все более увеличиваться, и тем открытия, непосредственно применимые к промышленности, станут более давать своим творцам выгоду, славу и даже силы, потому что в демократиях трудящийся класс принимает участие в общественных делах, и те, кто ему служит, могут ждать от него не только денег, но и почета.

Легко понять, что в организованном таким образом обществе ум человеческий незаметно приходит к пренебрежению теорией и, напротив, с беспримерной энергией направляется на применение или по крайней мере на ту часть теории, которая необходима для тех, кто занимается им.

Напрасно инстинктивная склонность возносит его в высшие сферы; материальный интерес возвращает его в средние. Там именно он обнаруживает свою силу и беспокойную деятельность и там производит чудеса. Те же самые американцы, которые не открыли ни одного из общих законов механики, ввели в деле судоходства новую машину, изменяющую вид мира.

Конечно, я далек от утверждения, будто современным демократическим народам предназначено погасить свет высших отделов человеческого знания, ни даже что он не загорится вновь в их сердце. В настоящий период мировой жизни и посреди стольких образованных народов, постоянно волнуемых промышленными стремлениями, невозможно, чтобы связи, соединяющие различные части науки, не бросились бы в глаза; и самая склонность к практике, если она соединена с образованностью, должна направлять людей к тому, чтобы не пренебрегать теорией. Посреди стольких попыток применения, стольких опытов, ежедневно повторяемых, почти невозможно, чтобы часто не выяснялись очень общие законы, так что великие открытия были бы часты, даже если бы изобретатели были редки.

Кроме того, я верю в высшее научное призвание. Если демократия не направляет людей к изучению наук для самих наук, то, с другой стороны, она неизмеримо увеличивает число людей, занимающихся ими. Нельзя предполагать, чтобы из такого множества не появлялся время от времени какой-нибудь гений, возбуждаемый только любовью к истине. Можно быть уверенным, что он употребит свои силы на то, чтобы проникнуть в глубочайшие тайны природы, каков бы ни был дух его времени и страны. Его стремлению не нужно помогать; достаточно его не задерживать. Но я хочу сказать лишь следующее: постоянное неравенство общественных положений ведет людей к тому, что они замыкаются в горделивом и бесплодном изыскании отвлеченных истин, тогда как демократическое устройство и учреждения располагают их к требованию от наук лишь их непосредственных и полезных применений.

Эта склонность естественна и неизбежна. Любопытно ее узнать и, может, необходимо на нее указать.

Если бы те люди, которые в наше время призваны к управлению народами, ясно и издалека видели бы эти новые стремления, которые скоро станут неудержимыми, то они поняли бы, что, пользуясь просвещением и свободой, люди, живущие в демократические периоды, не могут не усовершенствовать прикладную часть наук, и что теперь все усилия общественной власти должны быть направлены к поддержке занятий высшими науками и к созданию научных стремлений.

В наше время человеческий ум надо удерживать в теории, к практике он сам собой стремится. И вместо того, чтобы постоянно направлять его к подробному рассмотрению второстепенных следствий, было бы полезно отвлекать его иногда от них и возвышать к созерцанию первопричин.

Поскольку римская цивилизация погибла из-за вторжения варваров, то мы склонны думать, что цивилизация и не может иначе исчезнуть.

Если бы свет науки когда-нибудь погас, то он бы постепенно и как бы сам собой становился темнее. Мы потеряли бы из виду принципы, а когда совсем позабыли бы их, то стали бы плохо применять и вытекающие из них методы и, не умея изобретать новых, без смысла и без искусства употребляли бы ученые способы, значение которых уже не понимали бы.

Когда триста лет назад европейцы прибыли в Китай, то они там обнаружили, что почти все искусства достигли известной степени совершенства, так что они удивлялись тому, что, дойдя до этого, китайцы не пошли далее. Потом они открыли следы некоторых высших знаний, позднее утерянные. Народ был промышленный; большая часть научных методов у него сохранилась, но сама наука уже не существовала. Это им объяснило ту странную неподвижность, в какой они нашли ум данного народа. Идя по следам своих отцов, китайцы забыли основания, которыми те руководились. Они еще пользовались формулой, не исследуя ее значения; они хранили орудие, не обладая уже искусством изменять и возобновлять его. Таким образом, китайцы не могли ничего изменить. Они должны были отказаться от улучшений и вынуждены были всегда и во всем подражать своим предкам, чтобы не впасть в беспросветную тьму, в случае если бы они на один шаг уклонились от пути, начертанного последними. Источник человеческих знаний почти иссяк, и хотя река продолжала еще течь, но не могла уже подняться выше или изменить течение.