Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

собственным изучением, а поскольку они нелегко подчиняются обаянию какого-нибудь человеческого имени, то и никогда не бывают расположены клясться словами учителя, а напротив, постоянно занимаются отыскиванием слабых сторон его учения. Научные данные оказывают на них мало влияния, они никогда не останавливаются на деталях какой-нибудь школы и неохотно пользуются громкими словами, однако анализируют главные проблемы занимающего их предмета и любят излагать их популярным языком. При таких условиях науки получают характер более свободный и твердый, но менее возвышенный.

Ум, кажется, может разделить науку на три части.

Первая часть содержит в себе теоретические принципы, абстрактные понятия, применение которых неизвестно или может быть сделано лишь в отдаленном будущем.

Вторая состоит из общих истин, они хотя и связаны еще с чистой теорией, однако прямым и коротким путем ведут к практике.

Приемы применения и способы выполнения составляют третью часть.

Каждая из этих частей науки может быть разработана отдельно, но разум и опыт показывают, что ни одна из них не может долго процветать, если ее отделить от других.

В Америке чисто практическая часть наук ведется превосходно, и там внимательно занимаются также теоретической частью, непосредственно необходимой для приложения. С этой стороны американцы всегда выказывают ум ясный, свободный, оригинальный и плодовитый, но в Соединенных Штатах нет почти никого, кто бы посвящал себя теоретической и отвлеченной части человеческого познания. В этом американцы проявляют в излишней мере то направление, которое, я думаю, будет встречаться, хотя и в меньшей степени, у всех демократических народов.

Для занятия высшими науками или высшими отделами наук нет ничего столь необходимого, как размышление, а между тем нет ничего менее удобного для него, как среда демократического общества. В нем нет, как у аристократических народов, многочисленного класса, который остается спокойным, потому что чувствует себя хорошо, и другого, который не двигается, поскольку не надеется на улучшение своего положения. Все волнуются: одни хотят достигнуть власти, другие мечтают овладеть богатством. Посреди этой всеобщей суматохи, этого многократного столкновения противоположных интересов, этого постоянного движения людей к богатству, где можно найти спокойствие, необходимое для глубоких соображений ума? Как остановить мысль на одном пункте, когда вокруг все движется и когда сам ежедневно уносишься и качаешься на волнах бурного потока?

Нужно строго различать тот род постоянного волнения, который преобладает в среде демократии, когда она уже установлена и успокоилась после беспорядочных и революционных движений, почти всегда сопровождающих возникновение и развитие демократического общества.

Когда переворот происходит у очень цивилизованного народа, то он не может не дать внезапного толчка чувствам и мыслям.

Это особенно верно относительно демократических революций, которые, сдвигая с места сразу все классы, составляющие народ, в то же время порождают проявления огромного честолюбия в сердце каждого гражданина.

Если французы сделали такие удивительные успехи в точных науках как раз в то время, когда уничтожили остатки старого феодального общества, то эту внезапную плодовитость следует приписать не демократии, а перевороту, сопровождавшему ее развитие. То, что тогда произошло, было частным фактом, и было бы неблагоразумно видеть в нем указание на общий закон.

Великие перевороты столь же мало обыкновенны у демократических народов, как и у других; я даже склонен считать, что у них они бывают реже. Но в среде этих наций господствует маленькое беспокойное движение, вроде как бы постоянного переворачивания людей друг через друга, оно смущает и рассеивает ум, не оживляя и не возвышая его.

Люди, живущие в демократических обществах, не только с трудом предаются размышлению, но они по природе своей мало его уважают. Демократический общественный строй и демократические учреждения заставляют людей постоянно действовать, но привычки ума, пригодные для этого, не всегда подходят для мысли. Человек действующий часто бывает вынужден довольствоваться приблизительным, потому что он никогда бы не завершил своего намерения, если бы хотел усовершенствовать каждую частность. Ему постоянно приходится опираться на идеи, которые он не имел времени глубоко обсудить, так как ему помогает гораздо больше своевременное применение идеи, которой он пользуется, чем ее строгая точность. И, взвесив все, он меньше рискует, воспользовавшись ложными принципами, чем потеряв время на установление истинности всех этих принципов. Мир управляется не длинными и учеными доказательствами. Быстрый взгляд на какой-нибудь частный факт, ежедневное наблюдение над изменчивыми страстями толпы, удобный случай и умение им воспользоваться – вот чем решаются в нем все дела.

Поэтому в те века, когда все действуют, люди склонны слишком высоко ценить в уме быстрый полет и поверхностные понятия, чересчур понижая оценку его глубокого и медленного труда.

Такое общественное мнение влияет на суждение людей, занимающихся науками, и убеждает их в том, что они могут достигнуть успеха без размышления, или отклоняет их от тех наук, для каких оно требуется.

Есть много способов изучать науки. У людей встречается эгоистичный, меркантильный и промышленный вкус к умственным открытиям, который не следует смешивать с бескорыстной страстью, возникающей в сердцах немногих. Бывает желание обратить знание на пользу и бывает чистое желание знания. Я не сомневаюсь в том, что изредка у иных людей зарождается горячая и неисчерпаемая любовь к истине, которая сама себя питает и постоянно создает себе наслаждения, никогда не удовлетворяясь. Такая именно горячая, гордая и бескорыстная любовь к истине и привела людей к самым отвлеченным ее источникам, чтобы получить из них важные идеи.

Если бы Паскаль имел в виду лишь какую-нибудь большую выгоду, или если бы им двигало только одно желание славы, то я не думаю, чтобы он сосредоточил все силы своего ума для того, чтобы лучше узнать сокровеннейшие тайны Творца, как это было им сделано. Когда я вижу, как он «вырывает» свою душу из среды житейских забот, чтобы всецело посвятить ее этому изысканию, преждевременно порвав связи, соединяющие ее с телом, умирает, не дожив до сорока лет, то я останавливаюсь в недоумении и понимаю, что не какая-нибудь обычная причина может произвести подобные необычайные проявления силы.

Будущее покажет, сумеют ли эти страсти, столь редкие и плодотворные, возникать и развиваться в демократических обществах так же легко, как и в среде аристократий. Признаюсь, с трудом могу в это поверить.

В аристократических обществах класс, дающий направление и заведующий делами, находясь постоянно и в силу наследственных прав выше толпы, получает высокое мнение о себе и о человеке вообще. Он охотно придумывает для него наслаждения, соединенные со славой, и ставит великолепные цели для его желаний. Аристократии совершают порой тиранические и бесчеловечные поступки, но они редко имеют низкие мысли, и даже предаваясь мелким наслаждениям, они выказывают к ним горделивое презрение;