Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

а богатый допускал бы довести себя до бедности, не умея защищаться. Скоро между этими двумя гражданами установилось бы полное и ненарушимое равенство. Никто не имел бы тогда ни времени, ни желания посвящать себя умственным трудам и наслаждениям; но все пребывали бы в оцепенении одинакового невежества и одинакового рабства.

Когда я воображаю подобное демократическое общество, то мне кажется, будто я ощущаю себя в каком-то низком, темном и душном помещении, где свет, попадающий туда извне, скоро бледнеет и угасает. Я чувствую, что на меня вдруг ложится какая-то тяжесть и я ползаю среди окружающего меня мрака, отыскивая выход, который должен меня снова вывести на воздух и на дневной свет. Но все это не может быть применено к людям уже просвещенным, когда они, уничтожив у себя особые и наследственные права, навеки закреплявшие имущество в руках некоторых лиц или сословий, остаются затем свободными.

Когда люди, живущие в среде демократического общества, обладают просвещением, то они понимают, что их ничто не ограничивает, не удерживает на месте и не заставляет довольствоваться тем богатством, какое они имеют.

Поэтому у всех у них возникает мысль о его увеличении, и они, если свободны, пытаются это исполнить, но не всем одинаково это удается. Закон, правда, не предоставляет уже привилегий, но они даются природой. Поскольку природное неравенство очень велико, то состояния тотчас становятся неравными, как только каждый использует все свои способности для обогащения.

Закон о наследстве еще противодействует образованию богатых семей, однако он уже не мешает тому, чтобы были богатые люди. Он постоянно приводит граждан к общему уровню, от которого они уклоняются; они становятся тем более неравными по богатству, чем обширнее делается их образованность и свобода.

В наше время появилась секта, знаменитая своим гением и своими безрассудствами, утверждавшая, что следует сосредоточить все имущества в руках центральной власти, поручив ей распределять их потом по заслугам между всеми частными лицами. Таким способом избежали бы полного и вечного равенства, грозившего демократическим обществам.

Для этого есть средство проще и безопаснее: не давать никому привилегий, разрешить всем равное просвещение и равную независимость и предоставить каждому самому назначать себе место. Естественное неравенство проявится тотчас, и богатство само собой перейдет к наиболее искусным.

Таким образом, свободные и демократические общества всегда будут заключать в себе множество богатых и достаточных людей. Эти богатые люди не будут связаны между собой так тесно, как члены старинного аристократического сословия; они будут иметь другие склонности и у них почти никогда не будет такого полного и ненарушимого досуга, но они станут несравненно многочисленнее лиц, составлявших аристократию. Эти люди не будут тесно замкнуты в кругу забот о материальной стороне жизни, и, хотя в разной степени, но будут иметь возможность посвящать свое время умственным трудам и наслаждениям, поэтому они и займутся ими, ведь если одной своей стороной человеческий ум и склоняется к ограниченному, материальному и полезному, то другой стороной он естественно возвышается к бесконечному, нематериальному и прекрасному. Физические потребности прикрепляют его к земле, но если его не удерживают, то он поднимается сам собой.

Не только число людей, способных заинтересоваться умственной деятельностью, будет больше, но вкус к умственным удовольствиям снизойдет постепенно даже к тем, кто в аристократических обществах не имеет ни времени, ни способности заниматься ими. Когда не существует более ни наследственных богатств, ни сословных привилегий, ни преимуществ рождения и когда каждый бывает обязан своей силой лишь самому себе, тогда становится явным, что главная разница имущественного положения людей зависит от их ума. Все, что служит его укреплению, расширению и украшению, тотчас получает большую ценность.

Польза знания проявляется с особой ясностью даже в глазах толпы. Те, кто не чувствует его прелести, ценят его результаты и делают усилия для его приобретения.

В века демократии, просвещения и свободы у людей нет ничего, что бы их разделяло или удерживало на своем месте: они возвышаются и понижаются с необыкновенной быстротой. Все классы постоянно видят друг друга, потому что все они очень близки. Они ежедневно общаются и перемешиваются, подражают и завидуют друг другу; это внушает народу множество идей, сведений и желаний, которых он не имел бы, если бы общественные ряды были неизменны, а общество неподвижно. У этих народов слуга никогда не считает себя чуждым удовольствиям и трудам своего хозяина, а бедный – богатого; деревенский житель старается быть похожим на городского, а провинция – на метрополию.

Таким образом, никто не ограничивается одними заботами о материальной жизни, а самый скромный ремесленник кидает там порой несколько жадных и беглых взглядов на высший умственный мир. Читают там не так и не в тех видах, как у аристократических народов, но круг читателей постоянно расширяется и наконец охватывает всех граждан.

Когда толпа начинает интересоваться умственными трудами, появляется новый важный способ приобретать славу, могущество и богатство, состоящий в том, чтобы получить превосходство в одном из видов этого труда. Беспокойное честолюбие, порождаемое равенством, сразу обращается в эту сторону, так же как и во все другие. Число людей, занимающихся науками, искусствами и литературой, становится огромным. Необыкновенная деятельность проявляется в умственном мире; каждый старается проложить в нем себе дорогу и привлечь взоры публики. Здесь происходит нечто подобное тому, что бывает в политическом обществе Соединенных Штатов. Сделанное там часто бывает несовершенно, но оно бесчисленно; и хотя результаты индивидуальных усилий обычно бывают весьма малы, но общий результат всегда бывает очень велик.

Значит, ложно утверждение, что люди, живущие в демократические века, бывают равнодушны к наукам, искусствам и литературе; только надо признать, что они занимаются ими по-своему и вносят в это дело свойственные им качества и недостатки.

Глава X

Почему американцы стремятся к научной практике, а не к теории

Если демократический общественный строй и демократические учреждения не останавливают полета человеческой мысли, то, во всяком случае, они направляют ее в одну сторону больше, чем в другую. Ограниченные таким образом их силы все-таки очень велики, так что мне, думаю, будет позволено заняться их рассмотрением.

Когда речь шла о философском методе американцев, то мы сделали многие замечания, которыми теперь следует воспользоваться.

Равенство развивает в каждом человеке желание судить обо всем самому. Во всех делах оно дает ему склонность к осязаемому и реальному и презрение к традициям и формам. Эти общие тенденции анализируются в данной главе.

У демократических народов люди, занимающиеся науками, всегда боятся потеряться в утопиях, они остерегаются систем, любят держаться близко к фактам и узнавать их