Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

изволите приказать, я сейчас их на себя надену и пошел на свою квартиру, надев на себя те латы и весь воинский убор, явился пред шахом, который увидя меня, обняв с великой приятностью поцеловал и объявил своим министрам, что он делает меня своим наследником…

Чем вызвано это двойное узнавание и неловкость Комарова, человека, несомненно, литературно одаренного, в пересказе сюжета? Откуда он взял сюжет, мы не знаем, так как источников могло быть несколько.

Наркиза милуют. Он поднимает восстание и сажает во дворец-ловушку принца.

Дальше повесть возвращается к обрамляющей новелле таким образом:

Мартемиана, выслушав повесть принца, извещает о происшедшем невидимку, тот освобождает принца, а по прошествии некоторого времени приносит к ним задавленного Наркиза. Мартемиану же отводит к королю, где и находит ее Аридес.

Афанасьевская сказка под № 67 «Королевич и его дядька» (А. П. Афанасьев. Народные русские сказки. Москва, 1897 г.) наиболее полно повторяет всю ситуацию этой части «Невидимки». Мы имеем сидящего в столбе лешего, т. е. герой заманен, но у Комарова невидимость запертого в темницу арапа не работает, он невидим, потому что Комаров попытался на него распространить признак Аридеса, пытаясь создать этим сюжетное единство.

В афанасьевской сказке леший сидит за что-то непонятное. Его арестовывают для того, чтобы поставить силки в заповедном лесу.

Способ освобождения лешего (невидимки) у Комарова сделан лучше – царевич освобождает пленника, желая достать стрелу из его темницы. У Афанасьева есть вставка – способ достать ключ.

Вот сидит мужик-леший в железном столбе да в окошечко поглядывает, а тот столб в саду стоял. Вышел королевич с бабками, с мамками; идет мимо столба, а мужик-леший кричит ему: «Королевское дитя. Выпусти меня; я тебе сам пригожусь». – «Да как же я тебя выпущу». – «А пойди к своей матери и скажи ей: матушка моя любезная, поищи у меня вшей в головке. Да головку та положь к ней на колени; она станет у тебя в голове искать, а ты улучи минуту, вытащи ключ у нее из кармана, да меня и выпусти»… (А. Н. Афанасьев. Народные русские сказки. Мск. 1897 г., стр. 109).

Другое место, заменяющее мотив освобождения: королевич выпускает лешего сознательно, но стрела все же работает – он при ее помощи отводит людей.

…Королевич так и сделал: вытащил ключ из кармана у матери, прибежал в сад, сделал стрелку, положил ее на тугой лук и пустил ее далеко, далеко, а сам кричит, чтоб мамки и няньки ловили стрелу. Мамки и няньки разбежались; в это время королевич отпер железный столб и выпустил мужика-лешего… (Ibid., стр. 109).

Афанасьевский текст хуже, технологически говоря, текста Комарова. В нем нет далее причины злобы дядьки на королевича, как мы увидим дальше.

Сказка орнаментирована вставками из других сказок, причем они не доигрывают. Королевич не сразу становится конюхом у короля, а сперва назначают его поваром, а только после конюхом.

…Вот один раз сделал королевич пирог и поставил в печку, а повара добыли яду, взяли да и посыпали на пирог. Сел царь обедать, подают пирог, царь только было за нож взялся, как бежит главный повар: «Ваше величество не извольте кушать». И насказал на королевича много всякой напраслины. Царь не пожалел своей любимой собаки, отрезал кусок пирога и бросил на-земь; собака съела да тут же и сдохла. Призвал государь королевича, закричал на него грозным голосом: «Как ты смел с отравой пирог изготовить. Сейчас велю тебя казнить лютою казнью». – «Знать не знаю, ведать не ведаю ваше величество, – отвечает королевич, – видно поварам в обиду стало, что вы меня жалуете, – нарочно меня под ответ подвели». Царь его помиловал, велел конюхом быть.

Повел королевич коней на водопой, а навстречу ему мужик-леший: «Здорово, королевский сын, пойдем ко мне в гости». – «Боюсь кони разбегутся». – «Ничего пойдем» (Ibid., стр. 109–110).

Комаровский текст далее более логичен в том отношении, что вначале дело идет о пропаже коней и потом арап встречается с царевичем на конском водопое, т. е. есть известная планомерность использования материала. У Комарова арап передает сам подарки царевичу. У Афанасьева сказка орнаментирована из другой сказки.

…Изба тут же очутилась. У лешего-мужика три дочери; спрашивает он старшую: «А что ты присудишь королевскому сыну за то, что меня из железного столба выпустил?» Дочь говорит: «Дам ему скатерть-самобранку». Вышел королевич от лешего-мужика с подарком, смотрит – кони все налицо; развернул скатерть – чего хочешь того просишь: и питье и еда. На другой день гонит он царских коней на водопой, а мужик-леший опять навстречу: «Пойдем ко мне в гости!» Привел и спрашивает среднюю дочь: «А ты что королевскому сыну присудишь?» – «Я ему подарю зеркальце, что захочет все в зеркальце увидит!» На третий день опять попадается королевичу мужик-леший, ведет к себе в гости и спрашивает меньшую дочь: «А ты что королевскому сыну присудишь?» – «Я ему подарю дудочку, – только к губам приложи, сейчас и музыканты и песельники» (Ibid., стр. 110).

Передача диковинок царице у Афанасьева сделана совершенно неудовлетворительно, потерян смысл.

…Любопытно стало царевне: отчего у нового конюха лошади и резвее и статнее, чем у всех других. «Дай, думает, приду в его горницу, посмотрю, как он, бедняжка, поживает». А уж известно, чего баба захочет, то и сделает. Улучила время, когда королевич коней на водопой погнал, пришла в его горницу, и как глянула в зеркальце, – тотчас все смекнула и унесла с собой и скатерть самобранку, и зеркальце, и дудочку… (Ibid., стр. 110).

Фабулистическая линия идет строго по Комарову. Наступает на королевство змей семиглавый, но имя у него Идолище. (Влияние былины.)

У Комарова вооружение передает королевичу арап, у Афанасьева идет реминисценция из былины.

…И наш конюх сел на кобылу сиву и потащился вслед за другими. Едет, а навстречу ему мужик-леший. «Куды ты королевский сын?» – «Воевать!» – «Да на кляче далеко не уедешь! а еще конюх! Пойдем ко мне в гости». Привел к себе в избу, налил стакан водки. Королевич выпил. «Много ль в себе силы чувствуешь?» спрашивает мужик-леший. «Да если бы была палица в пятьдесят пудов, я б ее вверх подбросил, да свою голову подставил, а удара и не почуял бы!» Дал ему другой стакан выпить. «А теперь много ли силы?» – «Да если бы была палица во сто пудов, я б ее выше облаков подбросил». Налил ему третий стакан: «А теперь какова твоя сила?» – «Да если утвердить столб от земли до неба, я бы всю вселенную повернул!» Мужик-леший нацедил водки из другого крану и подал королевичу; королевич выпил и поубавилось у него силы как бы на седьму часть… (Ibid., стр. 110).

В одном отношении сказка Афанасьева исправнее сказки Комарова: это относится к подмене победителя – дядька утверждает, что это он победил.

…Королевич ударил коня – и был таков! Вернулся домой и сидит в своей горенке, словно и на сражении не был; а дядька всем хвастает, всем рассказывает: «Это я был, я Идолище победил!» (Ibid., стр. 111).

Текст Комарова более единый, а текст сказочника представляет собой момент вытеснения из определенной сказки ее эпизодов эпизодами другого сказочного запаса:

Как будто бы история Полумедеса закончена. Герой получает женщину, в которую он влюблен. Для дальнейшего движения повести нужно освободить мужчину от женщины. Нужно убить героиню. Комаров делает это таким образом:

По прошествии двух месяцев Полумедес с женою отправляется в Лилипутию, для забрания оставшегося в его доме богатства. В дороге их настигла буря, и Мартемиана тонет, уже окончательно. Буря выбрасывает на берег принца и его камердинера. Они не знают, чем добыть себе пропитание. И здесь начинается плутовская новелла, введенная такой фразой:

…А как мы никакому мастерству, кроме разбойнического, обучены не