Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

адресованных Мэриан. «Скучаю милашка», «Жду не дождусь», «Думаю о тебе скучаю люблю Беннетт». Эту Мэриан полностью звали Мэриан Клопфер, она была женой Дональда Клопфера[1664].

Рот не позволял себе такого двуличия. Он был совершенно прямолинеен в своих желаниях. Мечтал оставаться закоренелым индивидуалистом, литературным подвижником, а еще, как и Джойс, жаждал любви. Рот мечтал о престиже Джеймса Джойса и Эзры Паунда. Хотел, чтобы их имена значились рядом с его собственным – как издателя Two Worlds. В определенном смысле он все это проделывал ради громких заголовков. Вот только, в отличие от других охотников за престижем, Рот готов был на воровство. Маргарет Андерсон черпала духовные силы у десятков авторов, которых публиковала. Паунд и Элиот давали новую жизнь старой поэзии. Джойс не чурался покровительства, просил денег и одолжений, сплетал свои романы из произведений множества других писателей. При этом все перечисленные выше отчетливо понимали, в каком они долгу перед другими – и живыми, и мертвыми. Рот же считал, что ему как индивидуалисту все вечное и универсальное принадлежит по праву и что на бунте в области культуры можно воздвигнуть империю. Да, он восхищался Джойсом, но так и не сумел извлечь верный смысл из «Улисса».

24

Трепонема

Годы, последовавшие за написанием «Улисса», Джойс посвятил погружению в еще более вязкий и непроглядный текст. «Поминки по Финнегану» напоминают колышущиеся волны сновидений. Слова выплескиваются за пределы своих значений, и синтаксис подобен реке, вышедшей из берегов; каламбуры столь же остроумны, сколь и сокрушительны. Джойс осознавал, что добрался до самого края английского языка[1665].

Миру мало и письмами пишет. Письмами человека месту и про что. Миру мнится он письмами носится. Письмами королю про сокровище от кота. Если вскладчину письмами пишется. Вскладку, десятку, вприкладку, внакладку вздымаем гладкое. Ни складу, ни ладу, кряду, по обряду, не в награду, не в отраду снимаем главного[1666].

И это еще один из самых внятных фрагментов. «Поминки по Финнегану» лишали Нору нормального сна. «Джим возится со своей книжкой, – жаловалась она подруге. – Я спать лягу, а он там сидит в соседней комнате и хохочет над собственной писаниной». Она вставала и колотила в дверь. «Джим, бросай писать или бросай хохотать»[1667].

«Поминки по Финнегану» не понравились почти никому. Прочитав в 1926-м отрывок, Эзра Паунд отреагировал так: «Я вообще ничего не понял. Пока сообразил разве что одно: вряд ли есть смысл вдаваться во все эти околичные парафразности, если только там не описано божественное озарение или средство от триппера»[1668]. Наихудшим оскорблением стало обращение в начале письма («Дорогой Джим!»). Новый роман не одобрила даже мисс Уивер. «Мне не больно по душе продукция вашей фабрики по оптовому производству каламбуров, – созналась она, – равно как и затемненность и невнятность намеренно запутанной системы языка. Как по мне, вы зря растрачиваете свой талант»[1669]. К тому моменту, когда мисс Уивер высказала свое неодобрение, Джойс растрачивал свой талант уже пять лет. «Возможно, Паунд и прав, – писал он в феврале 1927 года, – но назад дороги нет»[1670]. Над «Поминками по Финнегану» он будет работать еще 12 лет.

Джойса губили его же собственные добродетели. Сосредоточенность и целеустремленность только усугубляли изоляцию. Воинствующий эгоизм привел к полному уходу в себя, в тексте нарушилось равновесие между сокрытым и проявленным. На протяжении 17 лет он хранил в тайне название «Поминки по Финнегану», а любимой игрой стало просить желающих его угадать – творчество сделалось маскировкой. Джойс так углубился в работу, что все в его жизни превратилось в инструменты для достижения творческих целей, и рано или поздно инструменты становились деморализующими костылями. После завершения «Улисса» Джойс полностью зависел от поддержки мисс Уивер, а цензурные запреты отнюдь не облегчали ее задачу. В 1923-м, после очередной операции на глазах, она еще раз подарила Джойсу большую сумму – 12 000 фунтов[1671], то есть всего вложила в него 20 500 фунтов (более миллиона фунтов стерлингов в нынешних деньгах). Проценты, на которые жили Джойсы, составляли 850 фунтов в год после вычета налогов (более 40 000 фунтов в нынешних деньгах)[1672]. Но этого никогда не хватало. В 1927 году Джойс стал понемногу тратить основной капитал, и это постепенно приводило к сокращению дохода[1673]. С началом экономической депрессии он стал снимать еще больше денег.

Те же качества, благодаря которым Джойс стал выдающимся писателем, сделали его совершенно безжалостным человеком, и сильнее всех, пожалуй, страдала Сильвия Бич. Ей приходилось писать за него письма, оплачивать счета, забирать книги, покупать лекарства, вносить в типографию авансы за много месяцев до выхода тиража. Когда Рот начал печатать пиратские издания, Джойс решил, что организованного ею международного протеста мало. А съездила бы она в Штаты и лично все это пресекла. Бич покорно все это терпела, но когда в самый разгар истории с Two Worlds ей пришел нежданный счет на 200 фунтов, она не выдержала. «Скажу правду: хотя мои к вам приязнь и признательность не имеют границ, но не имеет их и ваша способность загружать меня работой, – писала она Джойсу. – В ваше отсутствие я не получаю от вас ничего, кроме приказаний. А в награду за мои неустанные труды ради вашего же благополучия я только и вижу, как вы путаетесь в собственных витиеватых мыслях и бесконечно жалуетесь». Работой он ее загружал немилосердно, словно испытывая, сколько она сможет выдержать. «И это по-человечески?»[1674]

Через несколько месяцев, в июне 1927-го, мать Бич арестовали в Париже – она проигнорировала обвинение в мелкой магазинной краже, – а когда ее выпустили, она приняла смертельную дозу наперстянки. Сильвия Бич до самого конца жизни скрывала от отца и сестер, что мать покончила с собой[1675]. Она перестала заниматься судебным преследованием Рота и стала понемножку отдаляться от Джойса.

А жизнь Джойса постепенно разваливалась. Одна из причин, почему работа над «Поминками по Финнегану» шла так медленно, состояла в том, что ему приходилось все больше времени уделять дочери и ее проблемам. В 1932 году, во время празднования пятидесятилетия Джойса, Лючия бросила в Нору стулом[1676]. Через несколько месяцев, после помолвки с мужчиной, которого она не любила (любила она Сэмюэла Беккета, который часто бывал у Джойса в 1929-м[1677]), Лючия впала в кататонию[1678]. У нее диагностировали шизофрению[1679], и после этого начались ее скитания по психиатрическим лечебницам. Джойс до последнего стоял на том, что с дочерью все в порядке, что ее невнятные высказывания – это проявление дара ясновидения[1680],