Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

Эрнст отличался не столько ученостью, сколько чутьем. Его партнеры копались за него в законах, а сам Эрнст блистательно выступал в суде. Был остроумен, убедителен, а еще оставался идеалистом. Судья Брандейс завещал Эрнсту свою лампу, которой пользовался в Верховном суде, и Эрнст считал, что лампа с ним разговаривает, когда он работает при ее свете[1737]. В 1920-е годы он стал одним из ведущих советников Американского союза защиты гражданских свобод и бесплатно брался за дела о нарушении прав граждан. Когда его пригласили вступить в Американскую коллегию адвокатов, Эрнст пожелал узнать, принимают ли туда афроамериканцев[1738]. Из Коллегии прислали вежливые извинения: простите, мистер Эрнст, мы были не в курсе, что вы негр.

Мышление Эрнста как юриста определили его бурные юношеские годы. Он считал неуправляемую смесь людей и представлений на холмсианском свободном рынке величайшим достоянием Америки[1739]. Но если Холмс видел в свободе слова источник стабильности, то Эрнст считал, что она должна двигать культуру вперед. Цензура – это тактика, которую замшелые бюрократы применяют ради того, чтобы остановить естественное бурление демократии[1740], и, по его мнению, организации вроде Общества по искоренению пороков служат властям нравственными инструментами. Цензура появляется, когда власть имущие, наживающиеся на статус-кво, объединяются с моралистами, считающими, что общество перманентно находится на грани краха.

Борьба за свободу книгоиздания была для Эрнста борьбой за принцип самоуправления, который лег в основу Американской революции. Эрнст не видел четкой границы между идеями из области политики и области секса – от сожжения книг дрожь проходила по всей культуре. Он писал, что цензура «проникает в подсознательные закоулки разума»[1741]. Она меняет во всей стране подход к науке, здравоохранению, психологии и истории. По мнению Эрнста, только викторианские недоумки могли считать, что Римская империя пала из-за разложения нравов.

Сильнее всего в цензуре бесила ее оголтелая произвольность. Случалось, что под запрет попадали книги, которые прежде распространялись свободно годами. Таможенники признавали книгу легальной, а потом почтовая служба накладывала на нее запрет. Судья или присяжные могли сегодня книгу оправдать, а завтра приговорить к сожжению, да и формулировки в статутах только усугубляли невнятицу. Закон Нью-Йорка, по словам Эрнста, описывал запрещенную литературу «шестью убийственными прилагательными»[1742]: непристойная, безнравственная, развратная, аморальная, неприличная и омерзительная – при каждом пересмотре законотворцы добавляли к списку новые слова. Прилагательные множили, чтобы замазать невнятность имеющихся определений. В чем разница между «непристойной» и «развратной»? Если тот или иной судья был не готов признать книгу «безнравственной», прокурор мог возразить, что она все равно «омерзительная», – при этом все определения оставались субъективными. Из-за непрописанных стандартов законы против непристойности обретали особую силу, поскольку писатели и издатели, которых пугала сама мысль о судебном преследовании, старались даже не приближаться к опасным границам. Рынок идей давила тирания неопределенности.

Борьбу с этой тиранией Эрнст начал с того, что стал защищать права сторонников контроля над рождаемостью. В 1928 году выступил как защитник выпущенного Мэри Уэр Деннет справочного пособия под названием «Сексуальная сторона жизни»[1743], которое пользовалось огромным спросом по всей стране. Деннет поступали заказы из школ, медицинских учреждений, Ассоциации молодых христиан. «Сексуальная сторона жизни» распространялась почти десять лет, и только в 1926 году почтовая служба запретила ее за нарушение закона Комстока. Деннет подозревала, что ей таким образом отомстили за открытую критику почтового ведомства; она обратилась к советнику Американского союза защиты гражданских свобод Артуру Гарфилду Хейсу и попросила вмешаться. Хейс как мог пытался расширить юридическую силу Первой поправки, однако судебные решения периода Первой мировой войны однозначно давали понять, что суды не готовы снимать запрет, наложенный почтовой службой.

Два года спустя за дело Деннет взялся (бесплатно) единственный другой член правления Союза, который готов был бороться за свободу «неполитических» высказываний. Морис Эрнст хотел, чтобы в Мэри Уэр Деннет увидели жертву обнаглевших цензоров, – и правительство немало ему в этом посодействовало. Вскоре после того, как Эрнст вмешался в происходившее, один из инспекторов почтовой службы прислал Деннет письмо-наживку, в котором просил продать ему экземпляр «Сексуальной стороны жизни». Книга пришла по почте, и против Деннет было выдвинуто уголовное обвинение в непристойности. Когда ей вынесли приговор в федеральном суде, общественность возмутилась, а к тому моменту, когда в 1930-м Эрнст выиграл дело в апелляционном суде, оно успело стать настолько громким, что в Союзе решили открыть новый фронт борьбы за свободу слова, – и Моррис Эрнст стал одним из вождей этого движения.

В следующем году Эрнст выиграл в федеральном суде еще два дела о непристойности – речь шла о двух книгах доктора Мэри Стоупс: справочнике для супругов под названием «Супружеская любовь» и медицинской брошюре под названием «Контрацепция». Процесс пошел. Единственная проблема заключалась в том, что Эрнсту не удавалось добиться признания конституционных свобод. Каждый раз, когда он заявлял, что Первая поправка защищает право отдельного человека распространять материалы сексуального характера, судья тут же отвергал его аргумент[1744]. Мол, не только книги про беременность и репродуктивную систему не имеют ничего общего с Первой поправкой, но и аргументы Эрнста, апеллирующие к конституции, явно идут вразрез с федеральным и местными законами Комстока, каковые нерушимы, ибо существуют уже не первое десятилетие.

Пришлось Эрнсту по-иному открывать доступ на рынок идей. Вместо того чтобы расширять спектр действия Первой поправки, он решил пощипать цензуру, сузив юридический смысл слова «непристойный». Но и этих первых побед оказалось недостаточно. При всей своей значимости они лишь подтвердили то, во что в Америке и без того уже верили: просвещение в области секса не является непристойностью. Эрнст понемногу подтачивал режим цензуры, хотя на самом деле ему хотелось ударить по нему кувалдой.

В августе 1931 года, всего через несколько недель после того, как было выиграно дело «Контрацепции», Эрнст обнаружил подходящую возможность. Один из сотрудников его юридической фирмы, Александр Линди, услышал, что Джеймс Джойс ищет американского издателя для «Улисса», и связался по этому поводу с сестрой Сильвии Бич Холли[1745]. Эрнст и Линди выбрали самый подходящий момент. Джойс отчаянно нуждался в деньгах, а до Сильвии Бич дошли слухи, что Сэмюэль Рот собирается пустить в продажу еще один тираж романа[1746]. На сей раз, как ей передали, планировалось выпустить двадцать тысяч книг. Рынок накроет волна контрафактных экземпляров, и Сильвия Бич бесилась от мысли, что пираты прикарманят всю выручку.

Впрочем, хотя через целых десять лет после суда над The Little Review «Улисс» так и оставался на нелегальном положении, сразу несколько американских издателей уже готовы были защищать книгу в суде, а фирма