Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Либералисты, Сервилисты! Кто из вас может похвалиться искренностию? Вы все Авгуры, и боитесь заглянуть в глаза друг другу, чтобы не умереть со смеху. Аристократы, Сервилисты хотят старого порядка: ибо он для них выгоден. Демократы, Либералисты хотят нового беспорядка: ибо надеются им воспользоваться для своих личных выгод»[856].

Так на чьей же стороне Истина? «Для существа нравственного, – заключает свои заметки Карамзин, – нет блага без свободы; но эту свободу дает не Государь, не Парламент, а каждый из нас самому себе, с помощью Божиею. Свободу мы должны завоевать в своем сердце миром совести и доверенностию к провидению!»[857]. Гениальная карамзинская формула в его, фактически, «Духовном завещании» 1826 г. о личной свободе, которую каждый человек может подарить «самому себе с помощью Божией» позволяет говорить о Карамзине, как об одном из русских зачинателей течения «христианского либерализма», учения не политического, а культуро-центричного[858].

На стороне Карамзина оказалась сама русская История: она готовила его приход. Прошло не так много лет после воцарения Екатерины, и в русской культуре постепенно закрепилась комплиментарная по отношению к «просвещенной Императрице», но и весьма историософски содержательная, антитеза «тело versus душа» в оценке направления нашей истории XVIII в. Когда весной 1770 г., в Санкт-Петербургской Академии художеств выставили для обозрения модель фальконетовского «Медного всадника», Александр Сумароков сочинил стихотворную надпись «Ко статуе Государя Петра Великого», где выдал запоминающуюся метафору: «Петр дал нам бытие, Екатерина душу»[859]. Похожую формулу находим и в стихотворном послесловии Михаила Хераскова к его роману «Нума Помпилий, или Процветающий Рим» (1768): «Петр россам дал тела, Екатерина душу»[860].

Однако не самой Екатерине, а литератору и историку Карамзину было суждено совершить великое дело («подвиг честного человека», по определению Пушкина, – вдохнуть живую душу в тело созданной великим Петром Империи, наполнить самобытным гуманным смыслом самодержавный контур, не повредив при этом оболочки.

Верно заметил на сей счет историк С.М. Соловьев, выступая в Актовой зале Московского университета 1 декабря 1866 г., в день 100-летнего юбилея Карамзина: «После тревожной эпохи преобразования и переходного времени… произошла перемена в основном взгляде русских людей; они заявили свое недовольство одним внешним и требовали внутреннего, требовали вложения души в тело (везде курсив мой. – А.К.), и требование было удовлетворено… Вглядимся в эту мягкость черт Карамзина, припомним в нем это сочувствие к чувству, к нравственному содержанию человека, припомним его выражение, что чувством можно быть умнее людей умных умом»[861].

Загадку уникальности Карамзина в нашей культуре, похоже, разгадал П.Я. Чаадаев, который в письме А.И. Тургеневу (1838) писал о том, что он «с каждым днем более и более научается чтить память Карамзина», который становится для него символом победы человеческого ума над «фанатизмом»[862]. А критик А.М. Скабический советовал всем читателям Карамзина «откинуть в сторону его политические взгляды», и посмотреть на него, как на «моралиста-прогрессиста», который «первый, вопреки средневековой догматике, начал проповедовать и свободу страстей, и право человека на земное счастье», что было по тем временам «неслыханной ересью» и вызвало натуральные доносы, где сочинения Карамзина объявлялись «исполненными вольнодумческого якобинского яда»[863].

Где же Н.М. Карамзин научился этому «вольнодумию», как пришел к нему удивительный дар «сочувствия к нравственному содержанию человека»?

В Москве у профессора Шадена (1778–1782)

Начальное образование Карамзин, как известно, получил в доме родителей и в частном пансионе француза Пьера Фовеля в Симбирске, а в двенадцать лет был направлен в «первопрестольную» для дальнейшей учебы. В сопровождении крепостного дядьки, он приехал осенью 1788 г. в московскую Немецкую слободу, в частный пансион профессора Московского университета Иоганна Шадена.

Общая недооценка исследователями этого «московского периода» в жизни Карамзина привела к тому, что в, казалось бы, авторитетных биографических изданиях даты его учебы в пансионе Шадена определяются чуть ли не «на глазок» и сильно разнятся. Так, К.Н. Бестужев-Рюмин в дореволюционном «Русском биографическом словаре» А.А. Половцева лишь бегло отмечает, что Карамзина отправили в Москву «после 1776 г.». П.Н. Милюков в «Словаре Брокгауза и Ефрона» (1901) пишет: «На 14-м году К.<арамзин> был привезен в Москву и отдан в пансион моск.<овского> профессора Шадена». Авторы примечаний к академическому изданию «Писем русского путешественника» (Л.Е. Генин и Ю.М. Лотман) полагают, что Карамзин учился у Шадена «в 1777–1781» (т. е. начиная с 10–11 лет). А Г.П. Макогоненко, автор статьи в «Краткой литературной энциклопедии», напротив, утверждает, что Карамзин попал к Шадену «в 1780 г.» (т. е. в возрасте аж четырнадцати лет!) и т. д.

Между тем, в судьбе Карамзина четыре года пребывания в московской Немецкой слободе были периодом исключительно важным; фактически – его первым путешествием в Европу. Парадокс заключался в том, что эту свою «первую Европу» юный Карамзин нашел не на Западе, а в Москве, причем уже как вполне органичную часть русской жизни. Ведь Немецкая слобода времен Карамзина-подростка – это уже екатерининская Москва, прожившая со времен Петра с его «потешными» катаниями по Яузе-реке и наивно-любопытным подглядыванием за жизнью «немцев» (т. е. всех «немых», не говорящих по-русски, чужаков) содержательный период межкультурного синтеза.

Частный пансион профессора Иоганна Шадена стоял примерно в середине главной улицы московской Немецкой слободы – Немецкой (или «Большой»), прорезывающей район с севера на юг, от Елохова и Покровской дороги (ныне Бакунинская улица) до реки Яузы. Домовладение Шадена, включавшее, согласно топографическим планам тех лет, несколько деревянных построек и большой сад, располагалось на углу Немецкой улицы и Бригадирского переулка, на том месте, где сейчас находится дом № 68 по Бауманской улице.

Иоганн Матиас Шаден (1731–1797), уроженец Пресбурга (ныне Братислава), получил степень доктора философии в славящемся своими традициями Тюбингенском университете и в 1756 г. был приглашен графом И.И. Шуваловым и первым Директором Московского университета А.М. Аргамаковым на должность ректора обеих – дворянской и разночинной – университетских гимназий. Накопив за 15 лет уникальный опыт гимназического преподавания, Шаден в начале 1770-х гг. сложил с себя обременительные обязанности ректора (оставив за собой некоторые университетские курсы) и открыл, вместе с женой, в их доме на Немецкой улице, пансион для обучения русских дворянских юношей двенадцати-шестнадцати лет.

В пансионе, в котором обычно было не более восьми учеников, царила почти «домашняя» атмосфера, о которой оставил воспоминания один из воспитанников, учившийся у Шадена чуть раньше Карамзина: «У профессора мне было точно так, как будто мать моя позволила мне погостить у детей какого-нибудь почтенного соседа. Мы не знали никакой подчиненности, любили старика (воспитанники называли Шадена на русский манер «Богданом Богдановичем» – А.К.) как отца родного, а друг друга – как братьев. Все мы были равны, разница существовала только в летах. У нас