Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

и подтвержденный Екатериной, разбросал по огромной стране тысячи и тысячи энергичных дворян, которые ранее бывали в родных гнездах лишь наездом: «Возвращаясь на родину уже не с тем, чтобы умирать на покое, а для того, чтобы жить в свое удовольствие, они легко увлекались всем, что могло хотя до некоторой степени поддержать ту культурную атмосферу, в которой они были приучены жизнью в умственных центрах»[878]. Индивидуальная человеческая жизнь впервые в России стала драгоценным предметом осознанного культурного выбора, а не объектом предзаданной регламентации – это была совершенно новая, европейская по сути, экзистенциальная реальность, породившая одновременно многие проблемы.

Русский европеизм в своих многообразных формах проникал в ткань повседневной жизни. И, как это часто бывает, динамизм общественного развития стимулировал быструю дифференциацию умов и даже политическое напряжение: «Русское общество очень заметно раскололось на две половины, враждующие одна с другою: Петербург и Москва были центрами враждующих лагерей; французское влияние, с одной стороны, и немецко-английское, с другой, – вот две столкнувшиеся силы. Императрица, с ее верой в просвещенный абсолютизм, – и молодое русское общество, выходящее на самостоятельный путь, без всяких помочей, своими силами, – вот враги, культурная борьба которых заполнила конец XVIII века»[879].

По сути, речь шла о соперничестве двух возможных для России стратегий прогресса: властно-контролируемой, исходящей с самого политического «верха», и более спонтанной, идущей от прорастающей «снизу» гражданской просвещенности. Что нужнее и возможнее для России: постепенное окультуривание политики – или, напротив, отвердевание в политической культуре нравственных гуманистических императивов? И что делать с народной толщей: постепенно просвещать её или освобождать?

Самобытная, свободолюбивая мысль просыпающейся к общественной жизни русской провинции ориентировалась в последней трети XVIII в. на Москву и ее мозговой центр – Московский университет. Интеллектуальным лидером, подлинным вожаком этой «московской партии» стал перебравшийся в древнюю столицу в 1779 г. литератор и издатель Николай Иванович Новиков[880]. «Творцом этой новой жизни Новиков не был, – отмечает Сиповский. – Он – только талантливый выразитель тех желаний, которые с половины XVIII века пробуждаются в русском провинциальном обществе. Он один из первых дал себе отчет в этих желаниях и помог разобраться в них русскому обществу. Благодарная Россия послала к нему в Москву своих сынов; он соединил их около себя и… повел эту молодежь туда, где, как ему казалось, мерцал свет истины»[881].

Среди этих молодых людей, вовлеченных в «новиковскую партию», – культурно-просветительскую по сути и масонскую по форме, был и Николай Михайлович Карамзин (1766–1826) – «первый наш философ», по точному определению Б.М. Эйхенбаума[882].

Николай Карамзин: какую Европу предпочесть?

Новейшие исследования доказывают, что знаменитая европейская поездка Н.М. Карамзина 1789–1790 гг., известная нам по «Письмам русского путешественника»[883], была вовсе не путешествием свободного вояжера, а фактическим бегством за границу, по сути дела эмиграцией — одной из первых в новой русской истории[884].

Причиной отъезда Карамзина из Москвы весной 1789 г. (через Петербург и Ригу в германские земли и далее в Швейцарию, Францию, Англию) были начавшиеся преследования московского кружка просветителя-масона Н.И. Новикова со стороны присланного в Москву Екатериной II обер-прокурора Сената, князя Гавриила Гагарина – раскаявшегося перед императрицей гроссмейстера петербургских масонов шведского обряда, ставшего впоследствии главным свидетелем по делу московских розенкрейцеров во главе с Новиковым[885].

Нечто подобное случившемуся с «путешественником поневоле» Карамзиным произошло несколькими годами ранее с его старшим другом, а позднее и тестем, князем Андреем Ивановичем Вяземским (1754–1807). Затянувшуюся на четыре года зарубежную поездку Андрея Вяземского 1782–1786 гг. тоже пытались одно время объяснить «образовательными целями», тогда как задержка князя в Европе имела чисто политические причины.

Путевые заметки Вяземского-старшего (отца князя П.А. Вяземского), сохранившиеся в «Остафьевском архиве»[886], свидетельствуют о том, что молодой генерал-масон, в сопровождении двух верных офицеров, выехал 1 марта 1782 г. из Петербурга в Стокгольм с личным заданием уже отодвигаемого Екатериной от руководства внешней политикой графа Н.И. Панина. Путь Вяземского лежал ко дворам «северных» монархов, бывших ранее союзниками России, – к шведскому королю Густаву III, королю Пруссии Фридриху II, курфюрсту Саксонии Фридриху-Августу III. Посылая Вяземского в Европу, Панин делал последнюю и, как оказалось, безуспешную попытку противодействовать новой политике Екатерины II, меняющей прежних «северных» союзников на австрийских Габсбургов и французских Бурбонов.

Дальнейший маршрут Вяземского-старшего: из Швеции морем в Пруссию (где он принял участие в работе Вильгельмсбадского масонского конвента), затем Саксония, Франция, Англия, Голландия, Португалия, Испания, снова Франция, города Италии и Швейцарии. Важнейшим пунктом поездки А.И. Вяземского стал Франкфурт, где в середине июля 1782 г., в отеле Maison Rouge, имели место встречи князя с находившимся в те дни в германских землях наследником русского престола Павлом Петровичем – воспитанником Панина, продолжавшего находиться под сильным влиянием старого наставника[887].

Известно, что цесаревич Павел вернулся в Санкт-Петербург 20 ноября 1782 г. А буквально на следующий день, его ближайшего друга, сопровождавшего его в европейском путешествии, князя А.Б. Куракина, тоже воспитанника Панина и крупнейшего масона, доставили к генерал-прокурору Империи, несколько дней допрашивали, а через неделю, по приказу императрицы, отправили в ссылку в саратовское имение, где князь пробыл до самой смерти Екатерины в 1796 г.

Однако главный удар по «северянской партии» был нанесен весной 1783 г. смертью 31 марта самого графа Н.И. Панина. На его погребение 3 апреля в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры императрица Екатерина II не явилась…

В этих обстоятельствах князь А.И. Вяземский – генерал-масон и доверенное лицо Панина и Куракина, закономерно опасался возвращения в Россию. К решению остаться в Европе его подталкивал и двоюродный брат отца – князь А.А. Вяземский, тот самый генерал-прокурор и ближайший сотрудник Екатерины, не заинтересованный в скором возвращении племянника-диссидента. Справедливости ради надо добавить, что генерал-прокурор Вяземский сделал многое, чтобы его племянник сумел-таки заслужить прощение императрицы и вернуться, спустя многие месяцы, на родину к состарившимся родителям[888].

Для молодого Карамзина князь Андрей Вяземский, ранее переживший в Европе аналогичные приключения «путешествующего изгнанника», стал поистине «вторым отцом»[889].

Руссоистский «миф Швейцарии»: апология «первобытной вольности»

Согласно Ю.М. Лотману, «путешествие» Н.М. Карамзина (как нам теперь известно, – вынужденное) планировалось «как некая дуга с двумя основными точками опоры: Швейцарией и Англией»[890]. Эти две страны «как бы олицетворяли для Карамзина две возможности развития человечества, между которыми колебались симпатии Карамзина в то время, когда он готовился к путешествию… Патриархальности Швейцарии противостоял идеал “просвещенности” – Англия»[891]. «В конечном счете, – продолжает Лотман, – это была антитеза общественных устремлений Руссо и Вольтера… Желание произвести “следствие на месте”