Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

не было никаких наград, но зато нас иногда ласкали, приголубливали, а наказание заключалось в хорошем нагоняе, в холодном отношении. Мы не знали никаких упреков, продолжительного гнева, интриг и сплетен, и потому все действия наши были свободны и открыты»[864].

Распорядок дня в пансионе был следующим: «Поутру каждый со своим маленьким столиком, книгами, тетрадями входил в залу и располагался, где хотел. Уроки наши проверяла профессорша по утрам, когда супруг ее уезжал в университет. Утром в назначенные часы приходили также другие учителя. Обед всегда представлял трапезу семейную с молитвою до и после обеда. В четыре часа начинались классы профессора. О, как любили мы собираться вокруг него, когда он в большом своем кресле, в пестром халате и зеленом тафтяном колпаке, положа ноги на скамейку, рассказывал о разнообразных произведениях природы или событиях в мире. Вечером всякий занимался, чем хотел, но большие ученики позволяли нам играть только после приготовления заданного урока. Так как комнаты наши были довольно тесны, мы не смели ни прыгать, ни шуметь. Обыкновенное занятие всех было слушать, лежа на кроватях, как один из старших учеников читал громко и внятно»[865].

Шаден сам давал воспитанникам уроки латинского, древнегреческого и немецкого языков, а также истории, географии и основ философии – логики, метафизики, эстетики. Французский язык преподавала жена Шадена; русский язык и математику – приглашенные учителя, а Закон Божий – приходящий православный священник. Впрочем, по свидетельству мемуариста, воспитание православных подростков в доме лютеранина Шадена (прихожанина расположенной недалеко кирхи св. Михаила) было вполне светским: «В церковь нас никогда не водили. Профессор не занимался практически нашей нравственностью и довольствовался тем, что преподавал ее во время обеда. Главными предметами его разговоров были правосудие, бескорыстие, любовь к отечеству, трудолюбие»[866].

В доме имелась богатая библиотека, занимавшая три большие комнаты, где все стены от пола до потолка были уставлены шкафами с книгами: «Шкафы имели свои номера, и каждый из нас имел свое отделение. Наша обязанность заключалась в том, чтобы обметать с книг пыль каждую субботу после обеда. За это мы имели право пользоваться книгами, когда хотим. Из чужого шкафа мы не могли иначе брать, как с согласия того, кто им заведовал»[867]. Что касается содержимого «книжного отделения» юного воспитанника Карамзина, то он сам позднее описал его в «Письмах русского путешественника»: «Геллертовы басни составляли почти всю мою библиотеку…»[868]. О ком и о чем идет речь?

Излюбленным автором профессора Шадена был Христиан Фюрхтеготт Геллерт (1715–1779), немецкий философ, поэт и баснописец, чьи «Басни и рассказы», по многим свидетельствам, были в XVIII в. самой читаемой в Европе книгой после Библии. В советском литературоведении было принято трактовать Геллерта как «последовательного идеолога немецкого бюргерства в его исторической ограниченности и консервативной застойности»[869]. Впрочем, С.В. Тураев, например, признавал, что «нравственный пафос» нередко заводил Геллерта-баснописца «дальше тех умеренных целей, которые он перед собой ставит»: «Как наблюдательный художник, он видит пустоту, ничтожество, паразитизм дворянства и моральное превосходство человека-труженика»[870].

Стоит добавить, что «Лекции о нравственности» профессора Геллерта, а также его не менее знаменитый «Курс по истории литературы» слушал в университете Лейпцига юный студент Гёте. Впоследствии он скажет о том, что «учение Геллерта о морали является фундаментом немецкой нравственной культуры (курсив мой. – А.К.)»[871].

Х.Ф. Геллерт проводил в Лейпцигском университете и практические занятия по прикладной этике, и нет сомнения в том, что его верный московский последователь, «Богдан Богданович» Шаден, исповедовал те же педагогическо-воспитательные принципы. Карамзин вспоминал, как Профессор (он писал это слово с большой буквы – А.К.), «преподавая нам, маленьким своим ученикам, мораль по Геллертовым лекциям (Moralische Vorlesungen), с жаром говаривал: “Друзья мои! Будьте таковы, какими учит вас быть Геллерт, и вы будете счастливы!”»[872].

Когда Геллерт скончался в Лейпциге 13 декабря 1769 г., – это стало европейским событием. На его могилу на Иоганново кладбище (Alter Johannisfridhof), неделю за неделей, ходило такое количество людей, что властям пришлось перекрыть вход. Скульптор Адам Фридрих Эзер, на средства разбогатевшего на печатании трудов Геллерта издателя Иоганна Вендлера, создал чудесный памятник из белого мрамора, о котором в 1777 г. Гёте написал стихи: «Счел долгом каждый дилетант / Цветок вплести в венок лавровый / Обряду скорби несуровой / Совсем не надобен талант / Лишь Эзер вне толпы стоял, / Душой к усопшему взывая, / Черты родные вспоминал, / Нетленный образ создавая; / И скорбь нестройную толпы / Собрал он в мрамор вдохновенный, / Так в урну маленькую мы / Сбираем пепел незабвенный» (перевод А.А. Гугнина).

Удивительно, но московский профессор Шаден оказался поклонником не только философа и моралиста Геллерта, но и талантливого скульптора Эзера: тот, как и Шаден, был уроженцем Пресбурга (Братиславы). Поэтому литографические изображения памятника Геллерту работы Эзера в лейпцигском саду Schneckenberg, широко известные во всей Европе, были несомненно, хорошо знакомы и воспитанникам пансиона в московской Немецкой слободе.

В Лейпциге – городе Геллерта (1789)

Летом 1789 г., во время своего вояжа в Европу, двадцатидвухлетний Карамзин задержался в Лейпциге, в Университете которого (славного именами Лейбница, Геллерта, Гете) он мечтал когда-то учиться: «Без всяких дальнейших приключений доехали мы до Лейпцига, – читаем у Карамзина в «Письмах русского путешественника». – Здесь-то, милые друзья мои, желал я провести свою юность; сюда стремились мысли мои за несколько лет перед сим; здесь хотел я собрать нужное для искания той истины, о которой с самых младенческих лет тоскует мое сердце! – Но судьба не хотела исполнить моего желания. Воображая, как бы я мог провести те лета, в которые, так сказать, образуется душа наша, и как я провел их, чувствую горесть в сердце и слезы в глазах. – Нельзя возвратить потерянного!»[873]

Разумеется, на следующее же утро после приезда, Карамзин отправился смотреть места, связанные с жизнью Христиана Геллерта. В «Вендлеровом саду» он, наконец, увидел давно знакомый по рисункам монумент из белого мрамора работы Эзера (в то время Директора Лейпцигской Академии художеств): «Тут, смотря на сей памятник добродетельного мужа, дружбою сооруженный, вспомнил я то счастливое время моего ребячества, когда Геллертовы басни составляли почти всю мою библиотеку». Карамзин вспомнил тогда два своих самых любимых в юности сочинений Геллерта, над одним из которых – «Инкле и Ярико», он «обливался горькими слезами», а над другим – «Зеленым ослом» – «смеялся от всего сердца»[874].

«Инкле и Ярико» – это трагико-сентиментальная история любви англичанина Инкле, попавшего в кораблекрушение у берегов Америки, и спасшей его индианки