Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

и неистовость рабочих с предприимчивостью и культурой буржуазии ради достижения истинного национального величия.

Первым собственно фашистским объединением во Франции оказывается «Союз бойцов и производителей» (1925). Во главе его стоит Жорж Валуа (собственно Жорж Грессан), ветеран первой мировой войны, публицист и оратор, снискавший себе известность статьями и выступлениями в защиту национальной идеи. «Союз» объединял несколько тысяч мелких предпринимателей, служащих, представителей технической интеллигенции и ветеранов войны; целью его было создание истинно национального государства, которое сняло бы партийные и классовые противоречия, разрывавшие послевоенную Францию. Несмотря на очевидную связь «Союза» с итальянской идеей «Фасции» (по-французски он тоже назывался «Faisceau» — «Пучок») Валуа отстаивал оригинальность своей организации, подчеркивая, что «Союз» заимствует у итальянских собратьев лишь отдельные элементы организации: «Наши заимствования у итальянского фашизма сводятся к рубашке, как отличительного момента униформы, и концепции революционного действия, в основе которой лежит марш на Рим, и это все»[18]. В книге под названием «Фашизм» (1927) Валуа определяет своеобразие возглавленного им движения через слияние двух остававшихся до тех пор противоборствующими движений: национализма и социализма. Последним следует прекратить воевать, поскольку у них есть общие враги: индивидуализм, либерализм, парламентаризм. Иначе говоря, фашизм ни на стороне правых, ни на стороне левых, точнее, он воспринимает коренные моменты той и другой стороны: он стремится удовлетворить «нужды народа», защитить его от произвола «денежных воротил» и власть имущих; в то же время — установить режим сильной государственной власти.

Вокруг еврейского вопроса

Формирование национального социализма не могло пройти мимо «еврейского вопроса», который встал во Франции особенно остро в период «дела Дрейфуса», ставшего очагом для разгара антисемитизма. В это время появляется главная книга французского антисемитизма XIX–XX: памфлет «Еврейская Франция» (1886) Э. Дрюмона, имевший скандальный успех и способствовавший распространению антиеврейских настроений среди широких слоев французского среднего класса. Тогда же создается «Лига французских патриотов» (1898) — политическая организация националистического толка, во главе которой стоит ряд французских литераторов-антидрейфусаров (Морис Баррес, Фердинанд Брюнетьер, ЖюльЛеметр, Франсуа Коппе), к которым вскоре присоединились Жюль Берн, Пьер Луис, Фредерик Мистраль и др. Хотя «Лига» просуществовала всего четыре года, она собрала в своих рядах около 40 ООО французов, что, конечно, является важным показателем общественных настроений.

В начале века французские социалисты, вдохновленные универсалистским проектом Просвещения, полагают, что «еврейский вопрос» может быть снят ассимиляцией, к которой склоняется и неортодоксальная часть евреев Франции[19]. Однако такое разрешение проблемы предполагало добровольный отказ евреев от национальной идентичности, неверность в отношении религиозных и социальных традиций, на которых и зиждется национальное чувство. Социализм, устремленный к обществу без классов и наций, не мог и не хотел принять в расчет национального своеобразия еврейского сообщества, обрекая его либо на растворение в новом типе общества, либо на исключение из него. Противоречие лишь усиливается, когда ядром социализма становится национальная идея: тогда еврей становится поистине мифологической фигурой разрушителя чаемой национальной гармонии.

Дриё, как и многие его современники — выходцы из среднего класса, был «заражен» антисемитизмом еще с юношеских лет, которые пришлись на время самых неистовых баталий вокруг «еврейского вопроса» во Франции. Однако первая мировая война несколько сбивает антиеврейский пыл французских националистов, идеология которых в качестве основного связующего звена использует уже не антисемитизм, а ценности воинской доблести, которые выковываются против другого национального противника. Парадокс заключается в том, что позднее, уже в годы другой войны, немецкий нацизм всячески содействует высвобождению застарелого, глухого раздражения французов в отношении евреев, которые выставляются виновниками неслыханного национального унижения. Один из мемуаристов, вспоминая о своих встречах с Дриё во время второй мировой войны, объясняет: «В оккупированной Франции антисемитизм был хроническим. Находя свое оправдание в христианстве, опираясь на попустительство католиков, он принимался как своего рода наследие… Дриё, который был таким же наивным человеком, как и я, ни о чем не подозревал». В ответ на вопрос корреспондента газеты «Монд», значит ли это, что Дриё был виновен ничуть не более и ничуть не менее большинства французов, Люсьен Комбель добавляет: «Не более и не менее… Как и все, он был не чужд государственного антисемитизма, но ничего не знал о страшной реальности „окончательного решения“»[20]. В то же время своеобразие позиции Дриё в этом движении определяется тем, что он, одержимый идеей сильной Европы, признает право евреев на развитие собственной национальной идеи, о чем недвусмысленно говорит его «Религиозное и политическое завещание»: «Я умираю в католической вере, которая в гораздо большей мере наследует античной, греческой и арийской религиям, нежели иудаизму. Я умираю антисемитом (уважая евреев-сионистов)». Важно и то, что за исключением романа «Жиль», который в одном из новейших исследований по истории французской интеллигенции назван «одним из самых антисемитских романов» французской литературы[21], антисемитизм Дриё не находит сколько-нибудь связного и последовательного выражения в довоенные годы.

В случае Дриё «хронический антисемитизм» обретал особенную глубину в силу того, что писатель отвергал в Еврее не только угрожающий национальной гармонии элемент, но и в некотором роде самого себя. Дриё что есть мочи ищет силу, которой лишилось французское общество: в этом поиске он и обнаруживает, что евреи — прежде всего благодаря культу традиции, национального чувства, духу предприимчивости, наконец, деньгам — обладают реальной властью в этом обществе. Евреи в глазах Дриё — истинные аристократы современности, истинные господа декадентского мира, сплошь населенного рабами.

Такой взгляд на вещи объясняет то парадоксальное обстоятельство, что Дриё, чье неистовство в отношении евреев на страницах «Дневника» порой перехлестывают самые злобные антисемитские диатрибы Селина, имеет множество друзей среди них, вращается в кругах богатой еврейской буржуазии, не упуская случая связать свою жизнь то с одной, то с другой их представительницей: он ищет в общении с евреями и еврейками те опоры, которых так недостает его самосознанию. Евреи помогают Дриё чувствовать себя доподлинным, настоящим французом[22]. Более того, опасность, от них исходящая, помогает Дриё ощущать себя древним норманном, викингом, призванным спасти мир воинских и национальных ценностей от засилья торгашеского духа. Сила еврея, реальная или мифологическая, делает его идеальным воплощением мира буржуазии, который мечтает ниспровергнуть Дриё. Как справедливо отмечает Жюльен Эрвье в своем предисловии к французскому изданию «Дневника» Дриё, «…Еврей является для него своего рода мифологическим монстром, который воплощает все, что он ненавидит…»[23]. Вместе с тем, это чувство враждебности усиливается глухим, но непрестанным и болезненным ощущением своей виновности в отношении евреев, точнее богатых евреек, состоянием и расположением которых Дриё пользуется: здесь антисемитизм выливается в неприкрытую агрессию, которая, правда, из словесного бичевания всех и вся переходит время от времени в