Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

считал само собой разумеющимся, что большевики, составляющие большинство в Советах, станут правящей партией. На этом этапе ни один из них не видел конфликта между советским конституционализмом и большевистской диктатурой, так же как mutatis mutandis232 ни один британский демократ не видит противоречия между парламентским правлением и кабинетом министров, сформированным партией большинства.

Различия в позициях Ленина и Троцкого сосредоточились на более узком вопросе, а именно: нужно ли изначально планировать восстание на основе советского конституционализма. Позиция Троцкого была несколько рискованна в тактическом отношении, так как требовала отсрочить выполнение плана действий в целом. Политический недостаток ленинского подхода состоял в том, что восстание могло оказаться недостаточно популярным в народе. Ленин сосредоточился исключительно на достижении цели. Троцкий больше внимания уделял политическому контексту, настроению масс и необходимости убедить колеблющиеся элементы, которые могут откликнуться на призыв Советов, но не ответить на партийный клич. У первого, в его тайном убежище, перед глазами стояли лишь абстрактные перспективы власти в изменчивых обстоятельствах. Второй вдобавок учитывал фактор моральной и политической неопределенности и делал это с уверенностью человека, находившегося в центре событий и руководившего ими.

Различия взглядов Ленина и Троцкого были отражением основных расхождений между сторонниками и противниками восстания. Зиновьев и Каменев утверждали, что Ленин и Троцкий хотят ввергнуть партию и революцию в самоубийственную авантюру. Так началась одна из главных и тяжелых дискуссий, когда-либо потрясавших партию. Основные ее положения вновь и вновь в разных сочетаниях будут проявляться во многих будущих спорах, и о ней, независимо от ее прямых последствий, история еще не сказала своего последнего слова. После того как восстание произошло, легко и естественно говорить, что сторонники восстания оказались правы, а его противники ошиблись. Но в действительности каждая сторона доказывала свою правоту таким образом, что правота причудливо перемешивалась с неправотой, а реалистичную оценку исторических перспектив затмевали грандиозные просчеты. С глубокой прозорливостью Ленин и Троцкий оценивали ситуацию и расстановку сил в стране. Они разглядели обман в видимости силы, которую производил режим Керенского просто в силу своего существования, а их оптимистический взгляд на исход восстания основывался на почти математически точной оценке противодействующих сил. Этому оптимизму Зиновьев и Каменев противопоставили следующее предостережение: «Перед историей, перед международным пролетариатом, перед русской революцией и российским рабочим классом — мы не имеем права ставить теперь на карту вооруженного восстания все будущее... Нет никакого сомнения: бывают такие исторические положения, когда угнетенному классу приходится признать, что лучше идти на поражение, чем сдаться без боя. Находится ли сейчас русский рабочий класс именно в таком положении? Нет и тысячу раз нет!»

Зиновьев и Каменев не видели впереди ничего, кроме хаоса, и до самого своего трагического конца сгорали от стыда всякий раз, когда им напоминали об этих словах. Но сторонники восстания, в первую очередь Ленин и Троцкий, основывались не только и не преимущественно на оценке сил в России. Еще настойчивее они подчеркивали неизбежность европейской революции, для которой, как утверждал Троцкий начиная с 1905—1906 годов, русская революция будет прелюдией. 10 октября Ленин направил в ЦК предложение, где обозначил первейшую причину восстания: «международное положение русской революции (восстание на флоте в Германии, как крайнее проявление нарастания по всей Европе всемирной социалистической революции)»233. Он повторял это почти во всех последующих публичных выступлениях и частных разговорах. «Назревание и неизбежность всемирной социалистической революции не подлежит сомнению»234. «Мы стоим в преддверии всемирной пролетарской революции»235. «Мы будем истинными изменниками Интернационала, — писал он в письме большевикам, — если в такой момент, при таких благоприятных условиях на такой призыв немецких революционеров [то есть мятеж на немецком флоте] ответим только... резолюциями»236. «Положение международное, — также утверждал он, — дает нам ряд объективных данных, что, выступая теперь, мы будем иметь на своей стороне всю пролетарскую Европу»237. Эта уверенность руководила и Троцким и Лениным, когда они оценивали ситуацию, и Ленин настойчиво продолжал утверждать, что советское правительство должно готовиться к ведению революционной войны, дабы помочь немецкому пролетариату совершить восстание.

С другой стороны, Зиновьев и Каменев говорили: «Если мы, взяв власть сейчас одни, придем (в силу своего мирового положения) к необходимости вести революционную войну, солдатская масса отхлынет от нас». Перед нами точное предвидение событий, приведших к Брест-Литовскому миру. «И тут мы подходим, — далее утверждали они, — ко второму утверждению, что международный пролетариат будто бы уже сейчас в своем большинстве за нас. Это, к сожалению, не так. Восстание в германском флоте имеет громадное симптоматическое значение... Но отсюда до сколько-нибудь активной поддержки пролетарской революции в России, объявляющей войну всему буржуазному миру, еще очень далеко. Переоценивать силы крайне вредно».

Таким образом, самые здравомыслящие реалисты в том, что касалось российской ситуации, становились мечтателями, обращаясь к широкой международной арене; а те, кто видел Россию нечетко, сквозь туман умеренного скептицизма, превращались в реалистов. Безусловно, сторонники восстания воплощали в себе энергию и несгибаемую волю революции, тогда как их оппоненты озвучивали свои слабые сомнения относительно революционной ситуации в России. И все же можно задуматься, стали бы Ленин и Троцкий действовать именно так или с той же решимостью, если бы более трезво оценивали перспективы международной революции и сумели предвидеть, что в течение нескольких десятилетий примеру России не последует ни одна страна. Это чисто умозрительный вопрос, не имеющий ответа. По существу, вся динамика российской истории побуждала их самих, их партию, их родину к новой революции, и им нужна была безграничная надежда, дабы осуществить то, что потрясет весь мир. История рождала великие иллюзии и выращивала их в умах самых здравых и трезво мыслящих вождей, чтобы сделать их побудительной силой для собственного движения вперед. Точно так же она когда-то внушила вождям французской революции веру в неизбежность всемирной республики народов.

Пока Центральный комитет не разрешил противоречия, партия, само собой, не могла ничего предпринять. В конце сентября Керенский объявил об открытии Предпарламента — нового заместителя выборного органа власти. Большевикам пришлось решать вопрос о своем участии в нем. Ответ на него был связан с ответом на вопрос о необходимости восстания. Те, кто не поддерживал восстания или колебался, стояли за участие: они хотели, чтобы большевистская партия работала в Предпарламенте как обычная оппозиционная партия, даже если Предпарламент не мог претендовать на то, чтобы представлять всю страну. Приверженцы восстания утверждали, что идти в оппозицию поздно — иначе они бы и не думали о немедленном свержении существующего правительства. Они считали, что, пока большевики составляли в Советах меньшинство, они могли только уговаривать