Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

внимания. Он защищал Ленина и большевистскую партию в Совете, на исполкоме Совета и в исполкомах крестьянских Советов. Все его выступления проходили под непрекращающийся рев голосов. «Ленин, — восклицал он, — боролся за революцию 30 лет. Я борюсь против угнетения народных масс 20 лет. И мы не можем не питать ненависти к германскому милитаризму. Утверждать противное может только тот, кто не знает, что такое революционер... Не позволяйте никому в этом зале говорить, что мы наемники Германии, потому что это голос не убежденных революционеров, а голос подлости»220. Он предупреждал меньшевиков, снявших с себя всякую ответственность за происходящее, что они сами идут к собственной погибели. «Социал-патриоту» Чернову уже пришлось уйти в отставку из министерства из-за того, что он участвовал в циммервальдском движении сейчас контрреволюция нацелилась на большевиков, ее следующей жертвой станут умеренные социалисты.

Даже в те дни всеобщей истерии и паники к нему прислушивались со вниманием и уважением. Однако его призывы не возымели большого эффекта. Умеренные социалисты знали, что нелепо обвинять Ленина и Зиновьева в шпионаже, но решительно считали, что большевики слишком далеко зашли в своей агитации против войны, и подозревали, что в июльские дни Ленин или, может быть, Ленин вместе с Троцким пытались захватить власть, и потому отказывались реабилитировать Ленина. Только Мартов защищал честь своего давнишнего оппонента221.

Троцкий оставался на свободе еще две недели. Вызов, брошенный им правительству, привел министров в замешательство. Власть не имела оснований отдавать приказ об его аресте, разве что если объявит незаконными сами принципы, которыми руководствовался Совет, включая его умеренное большинство, ибо именно на этих принципах Троцкий строил свою деятельность. С другой стороны, министры не могли позволить ему оставаться на свободе и высмеивать их действия против большевиков. Ночью 23 июля были арестованы Троцкий и Луначарский и переведены в тюрьму «Кресты». Суханов описывает, какое впечатление это произвело в Петрограде. На следующий день Суханов выступал на меньшевистском митинге в цирке «Модерн». «Мое сообщение об аресте Троцкого и Луначарского... было встречено такой бурей негодования, что минут десять—пятнадцать нельзя было продолжать митинг. Раздавались возгласы, чтобы немедленно всей многотысячной толпой пойти демонстрировать свой протест перед властями. Мартову едва удалось свести дело к принятию наскоро изготовленной резолюции протеста»222.

Так в разгар революции, приведшей к власти его бывших друзей и бывшего ученика, Троцкий оказался в том же положении, что и в 1905 году, когда царское правительство упрятало его под замок. На этот раз в тюрьме его ждали условия похуже. Камеры были переполнены: облавы на подозреваемых не прекращались, каждый день привозили новые партии арестованных. Уголовных и политических преступников сажали вместе, хотя при старом режиме политических преступников держали отдельно. Все сидели на голодном пайке. Уголовники, науськанные на «немецких шпионов», отнимали у них еду, избивали. Прокуроры, следователи и тюремщики остались такими же, как при царе. Контраст между притворством новых правителей и внутренней стороной судебной машины был поразителен; и, глядя на него, Троцкий думал, что Ленин не так уж ошибся, когда решил скрыться в убежище. Однако и в этом диком хаосе, где даже жизнь арестанта порой подвергалась опасности, хватало возможностей, как при старом режиме, для политической и литературной деятельности заключенных. С такими спорщиками, как Луначарский, Каменев, Антонов-Овсеенко и Крыленко, тюрьма превратилась в очаг политических дебатов. Также среди заключенных были Дыбенко и Раскольников, вожди Кронштадта. Там собрались почти все главные действующие лица будущего Октябрьского восстания и почти весь первый состав военного комиссариата большевиков.

Троцкий взялся за перо, и ливень его статей и брошюр снова хлынул во внешний мир. Некоторые из них, в том числе подробное описание тюремной жизни, выходили под псевдонимом П. Танас в большевистских газетах, другие в газете Горького. В новом открытом письме Временному правительству Троцкий высмеял судебное разбирательство. Ему предъявили обвинение, рассказывал Троцкий, в том, что он вернулся в Россию через Германию вместе с Лениным, и в том, что он состоял в большевистском ЦК. Эти обвинения свидетельствовали о небрежности и произволе прокурорской власти. Кстати сказать, через несколько недель после ареста Троцкого межрайонная организация вступила в большевистскую партию и Троцкого выбрали в Центральный комитет. Его разоблачения привели к тому, что обвинителей отстранили от дела. Но следствие продолжалось. «Дело Дрейфуса, дело Бейлиса — ничто в сравнении с тем сознательным покушением на моральное убийство ряда политических деятелей, которое теперь совершается под знаком республиканской юстиции», — протестовал Троцкий в письме к министру юстиции Зарудному, который по иронии судьбы был защитником во время суда над Советом в 1906 году.

Шли недели, и события вдруг повернули в неожиданную для обвиняемых сторону, одновременно и более обнадеживающую, и угрожающую. Реакция на июльское «восстание» переросла в импульсивное отвержение всех общественных институтов, появившихся как следствие Февральской революции: Советов, армейских комитетов, земельных комитетов, заводских комитетов и прочих подобных органов, которые вольно или невольно претендовали на авторитет прежнего управленческого механизма. Тогда реакция ударила по умеренным социалистам. Вожди правого крыла утверждали, и не без оснований, что большевики являются лишь самыми последовательными защитниками того, что в разной мере защищали и умеренные социалисты. Большевистский призыв «Вся власть Советам» не стихнет до тех пор, пока Советы существуют, и меньшевики с эсерами кровно заинтересованы в их существовании. Если большевики приложили все усилия, чтобы настроить солдата против офицера, то умеренные социалисты, первые выразители этого противостояния, кровно заинтересованы в том, чтобы хотя бы помешать офицерскому корпусу вернуть себе былой статус. Буржуазные лидеры до сих пор надеялись обуздать революцию руками умеренных социалистов, а теперь они оглядывались в поисках военного диктатора, способного приструнить или раздавить и умеренных социалистов, и большевиков. Только так правые, к которым теперь причисляли себя и бывшие либералы, надеялись положить конец самой позорной, как они считали, главе российской истории.

Июльские дни показали, что если в антибольшевистской России осталась какая-то сила, то это был офицерский корпус. Никто не забыл, как умеренные вожди Совета, осажденные в Таврическом дворце, дрожали от страха за свою жизнь и призывали на помощь верные войска, чтобы те спасли их от большевистских толп. Однако таков был нелогичный механизм февральского режима, что внешний политический фасад, как никогда, скрывал истинное положение власти. Сразу же после июльских дней было сформировано второе коалиционное правительство во главе с Керенским. Номинально руководящие посты в нем заняли умеренные социалисты. В зените своего влияния они играли в коалиции второстепенную роль, и только после оглушительного разоблачения их слабости им досталась главная роль, по крайней мере, как это выглядело внешне. Это противоречие не могло