Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

невысокого полета книга Ламартина, — то пусть судят по этой странице об ораторском искусстве и политической мысли наших дней. И пусть делают это заключение: полтораста лет прожило человечество недаром; и герои нашей революции оттесняют далеко на задний план прославленных деятелей эпохи 1789-го года.

Зал Александрийского театра встрепенулся при самом имени Троцкого... Троцкий... хорошо готовился. Стоя на сцене в нескольких шагах позади него, я видел на пюпитре основательно исписанный лист, с подчеркнутыми местами, с отметками и стрелками синим карандашом... Говорил Троцкий безо всякого пафоса (на высоту которого он, по нужде, умеет подниматься!), без малейших ораторских поз и ухищрений, совсем просто. На этот раз он разговаривал с аудиторией, иногда выходя к ней шага на два, снова кладя локоть на пюпитр. Металлическая четкость речи, законченность фразы, свойственные Троцкому, не характерны для этого выступления».

Ни к чему давать в сокращении весь текст этой речи, которая воспроизводила главные тезисы большевистской политики; достаточно будет нескольких пунктов, чтобы проиллюстрировать ораторскую манеру Троцкого.

«Товарищи и граждане! — очень спокойно начал он. — Выступали министры-социалисты коалиционного правительства. И что же? Казалось бы, от них мы должны были, прежде всего, ждать отчета... Но вместо отчета мы слышали советы... За советы мы благодарны, но все же требуем отчета. Не советов, а отчета, граждане министры», — вновь очень спокойно повторяет оратор, постукивая по пюпитру. Подводя итог предыдущим дебатам, он заметил, что ни один выступавший не защищал Керенского, и премьер-министра осудили собственные же друзья и единомышленники. Это ударило противный лагерь в самое больное место, и в зале поднялся недовольный ропот. Одним из самых спорных вопросов был недавний декрет, по которому снова вводилась смертная казнь. «Вы меня прокляните, если я подпишу хоть один смертный приговор!» — воскликнул Керенский, желая ублаготворить своих возмущенных сторонников. На что Троцкий ответил: «Если смертная казнь была необходима, та самая смертная казнь, которую Керенский отменил, то как он решается перед лицом Демократического совещания сказать, что он из смертной казни не сделает ни при каких условиях употребления. А если он нам говорит, что он считает возможным обязаться перед демократией не делать употребления из смертной казни, то я говорю, что он превращает введение смертной казни в акт легкомыслия, лежащий за пределами преступности».

Сторонники коалиции говорили большевикам: «нельзя обвинять всю кадетскую партию в том, что она была соучастницей корниловского мятежа», «вы протестовали, когда мы делали ответственной всю вашу партию, обвиняя ее за движение 3—5 июля, как партию; не повторяйте же ошибок некоторых из нас, не делайте ответственными всех кадетов за мятеж Корнилова». «В этом сравнении, — ответил Троцкий, — по-моему, есть маленький недочет: когда обвиняли большевиков... в том, что они вызвали движение 3—5 июля, провоцировали его, — речь шла не о том, чтобы приглашать их в министерства, а о том, чтобы приглашать их в Кресты. Вот тут, товарищи, есть некоторая разница... Мы говорим: если вы желаете тащить кадетов в тюрьму за корниловское движение, то не делайте этого оптом, а каждого отдельного кадета расследуйте со всех сторон». Враждебная аудитория затряслась от смеха, и даже самые надутые министры и вожди в президиуме не могли подавить смешков. Но эту нотку веселости тут же заглушил мрачный настрой. Троцкий стал настаивать на вооружении Красной гвардии. «Зачем? Зачем?» — раздался крик со стороны меньшевиков. «Во-первых, для того, чтобы создать действительный оплот против контрреволюции, — ответил он, — против новой, более могущественной корниловщины. А во-вторых: если будет установлена подлинная диктатура революционной демократии, если эта новая власть предложит честный мир, и он будет отвергнут, то говорю вам от имени нашей партии и идущих за ней пролетарских масс, что вооруженные рабочие Петрограда и всей России будут защищать страну Революции от войск империализма с таким героизмом, какого не знала еще русская история». В заключение он осудил непредставительный характер совещания, и вслед за ним делегаты-большевики покинули собрание225.

Даже после их ухода совещание не сумело оправдать ожидании Керенского. Оно закончилось, как и началось, неразберихой, большинство с небольшим перевесом проголосовало за новую коалицию, но затем подавляющее большинство категорически отвергло любую попытку примирения с кадетами — единственными возможными партнерами. 21 сентября Керенский наперекор мнению собственного псевдопарламента действительно организовал новое правительство совместно с кадетами, но оно с самого начала повисло в воздухе. Это был пятый кабинет, созданный за семь месяцев. Троцкий и Ленин давали ему от силы месяц.

Силу в Советах набирали большевики. В начале сентября они получили большинство в Петрограде, Москве и других промышленных городах. Они уверенно рассчитывали появиться в роли главной партии на предстоящем Всероссийском съезде Советов. Правом созывать съезд обладал ЦИК Петроградского Совета, избранный в июне. ЦИК по-прежнему контролировали умеренные социалисты, и они изо всех сил старались отсрочить то, что для них было прыжком в неизвестность, тогда как большевики, разумеется, настаивали на скорейшем созыве съезда. Троцкий выступал перед лидерами умеренных и даже пригрозил: «Не играйте со Съездом. Местные Советы, и в первую голову Петроградский и Московский, требуют Съезда. И если вы его не созовете конституционным путем, он будет созван революционным путем»226.

23 сентября Петроградский Совет выбрал Троцкого председателем. Когда вновь избранный председатель взошел на помост, разразился ураган рукоплесканий... Все изменилось в Совете! В отличие от подавленного Совета июльских дней, «это вновь была революционная армия, неотделимая от петербургских народных масс. Это была теперь гвардия Троцкого, готовая по его знаку штурмовать коалицию, Зимний и все твердыни буржуазии... Вопрос заключался только в том, куда же поведет его Троцкий»227. В своей председательской речи он вспомнил о 1905 годе и выразил надежду, что на этот раз Совет ждет иная судьба. Он дал твердую, торжественную клятву, которой события будущего придадут мрачный оттенок: «Мы все люди партий, и мы будем вести свою работу, и не раз нам придется скрестить оружие. Но мы будем руководить работами Петроградского Совета в духе права и полной свободы всех фракций, и рука президиума никогда не будет рукой подавления меньшинства»228. От имени нового президиума он впервые призвал к новой революции, призвал отправить Керенского в отставку и передать правительственные полномочия съезду Советов. Он так же резко выступил против меньшевиков и эсеров, но без следа враждебности и жажды мести, вполне понятной для вождя еще недавно гонимой партии.

Несмотря на возражения Ленина, в новом президиуме были представлены все партии сообразно своей силе в Совете229. Может быть, эта демонстрация скрупулезного уважения прав меньшинства была всего лишь тактической уловкой, дабы обмануть