Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

Ветров кивнул и сел. А Эдик в первом ряду одними губами назвал один посёлок, подумал, помотал головой и назвал другой. Подсказку залу я не передал: судя по лицу, Эдик и сам не помнил.

Мужик с нашивкой, не выпуская рукояти, поднял другую руку.

— Я со спасательной станции, на озере, — пояснил он. — Помпа на воде гонит?

Тут я понял, что моё «на ходу» значило не то, о чём спрашивают лодочники. Для меня это было «заводится». А им важнее, гонит ли помпа через мотор воду, чтобы он не перегрелся, — об этом я и не подумал. При мне мотор только завели и почти сразу заглушили.

Эдик уже привстал и набрал воздуха, и по его лицу было ясно, что сейчас на весь зал прозвучит «гонит!». Его слово было бы не надёжнее моего, а за шум гостя предупреждение получили бы мы оба. Я поднял ладонь. Эдик выдохнул и сел.

— Поправлюсь, — признал я. — «На ходу» я сказал зря. Что он заводится с первого рывка, написано на плашке, и это я видел сам. Что он дотянет до берега, тоже написано на плашке, за это отвечает Аукцион. Бак у него родной, корпус целый, без трещин и без сварки, это я осмотрел своими глазами. А помпу на воде я не видел: хозяин завёл мотор в гараже и сразу заглушил. За помпу не ручаюсь.

— Помпу перед первым выходом посмотрите сами, — повернулся я к спасателю.

Поправлялся я спокойно, как правят квитанцию на приёмке.

До сих пор Гриша смотрел на кафедру без улыбки, а тут улыбнулся и одобрительно кивнул мне. Он и пришёл посмотреть, как я встану за кафедру. Сам мастер, он понимал, чего стоит при всём зале сказать покупателю, за что не ручаешься, когда тот уже держится за вещь. Промолчать и продать было бы куда проще.

Ветров приподнялся снова.

— Ведущего губит не ложь, а лишнее слово, — заметил он, и любопытства в его голосе было больше, чем снисхождения. — Своё вы поймали до молотка, а многие за этой кафедрой так и не научились их ловить. Только за кафедрой каждое ваше слово зал примет как обещание продавца.

— Поэтому я каждое и пересчитываю, Герман Львович, — усмехнулся я. — Как сдачу. Поправиться до молотка дешевле, чем после него возвращать деньги.

Ветров улыбнулся одними глазами и сел.

Спасатель за всё это время руки с рукояти не снял.

— Крыльчатку в помпе, колёсико это, я сам за полчаса поменяю, она рублей семьсот стоит, — рассудил он. — Мы месяц берём мотор у рыболовной базы, а он заводится через раз. Человек в воде ждать не будет, пока я шнур дёргаю. А «с первого рывка» ни в одном магазине не продают.

— Тридцать тысяч, — поставил Мухин.

— Тридцать пять, — перебил спасатель. — Станция с октября на мотор собирала. Больше у нас нету.

Мухин поглядел на нашивку с якорем, крякнул и перебивать не стал.

— Вам, за тридцать пять тысяч. — Я опустил молоток.

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +55 очков.

За столами зашептались: строка над помостом дала пятьдесят пять очков, а на плашке у мотора стояло двадцать два.

Спасатель расплатился у Книги, вскинул «Ветерок» на плечо и понёс к выходу, а у первого ряда обернулся и кивнул мне.

Ходики я повесил сам. Помощники принесли их от нашего стола остановленными, у кафедры нашёлся латунный крюк. Я пристроил на него домик, навесил гири и качнул маятник, как в ночь на среду у Книги. За «исправны» в листе отвечал я, и пускать часы никому другому не доверил. «Тик» и «так» пошли ровно, и зал притих.

— Лот на двадцатую ночь, — прочла Хранительница. — Часы-ходики с кукушкой. Хозяин — Дерябин В. Ф., не разбужен, по доверенности. Исправны. Ремонт не требуется. Ведёт: Беляев.

Что делает: кукушка кукует за минуту до того, как в дверь войдут.

Зарок: того, о ком прокуковала, встретить — не прятаться и не запирать от него дверь.

Вторая цена: 25 очков.

Валерьян Фомич Дерябин в первом ряду дочитал наконец плашку ходиков, которую у нашего стола бросил на первой строке ради стрелок. Удивляться он не стал. Он открыл «Молнию» с паровозом на крышке и смотрел то на строку над помостом, то на циферблат. Когда-то при жене Тоне он неделю записывал в тетрадку то же самое, время сигнала и время прибытия, и решил, что часы сломаны. Теперь над помостом висело, что ранний крик — дело кукушки, а не поломка.

Из-за стола «Ладьи» поднялся Кирилл.

— Вопрос о лоте, — объявил он. — Ведущий сегодня уже разок поправлялся. Кто ручается за исправность?

Бил он умно. Часы с ночи на среду пролежали остановленными. Кирилл целил в другое. Подведи сейчас кукушка, и зал увидит, что слово Беляева не держится. Хозяева, которые плашек не видят, понесут тогда свои вещи не ко мне.

— Я ручаюсь, — спокойно ответил я. — Механизм проверял сам: слушал ход, смотрел в открытую дверцу, мехи у кукушки мягкие, а в шесть часов она прокуковала шесть раз. Часы исправны, и за каждое слово в описании лота отвечаю я.

Отвечал я за эти слова ступенью. Только за то, что проверил своими руками, ручаться не страшно.

Маятник качнулся раз, другой, третий. Дверца над циферблатом распахнулась, и кукушка закричала на весь зал.

Люди за сотней столов, прочитавшие плашку, разом развернулись к дверям. Так на вокзале зал ожидания поворачивается к дверям на перрон, когда объявляют прибытие. Дерябин щёлкнул «Молнией».

Держателем ходиков сейчас был я, по доверенности, и зарок лежал на мне. Не встречу, и кукушка замолчит на собственном лоте, лист станет неправдой, и виноват в этом буду я. Кто войдёт, я не знал. Я положил молоток на кафедру, спустился с помоста и двинулся к дверям.

Помост стоит в дальнем конце зала, а зал размером с три Дворца культуры. Минуты на эту дорогу хватает только быстрым шагом и без остановок. Я шёл между столами под зелёными лампами, головы поворачивались за мной, а за спиной ровно стучал маятник. До порога я дошёл в последние секунды, и двери открылись.

Вошёл Гладких — в тёмном пальто нараспашку, с каплями растаявшего снега на плечах.

Что ходики пойдут последними, я сам объявил на весь зал, а плашку ходиков «Ладья» могла прочесть ещё до торгов у