Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

и вложил деду в ладонь. Над рукой Грачёва загорелось «40», весь Именной курс.

— Это для вас. — Я кивнул на Эдика. — Прочтите сами, а цену скажет он: вещь пока его.

Грачёв был разбужен, плашки видел и он. Он поднёс клубок к глазам и прочёл плашку до последней строки, шевеля губами. Потом оглянулся на тёмное стекло ларька, как оглядываются на прощание, уходя из гостей.

— Сегодня, выходит, без провожатых, — рассудил Грачёв.

— Две тысячи, отец, — неожиданно тихо проговорил Эдик. — По стрелке.

Грачёв расстегнул пальто и достал кошелёк с защёлкой-поцелуйчиком. Сотни и полтинники он выкладывал Эдику на ладонь по бумажке и каждую разглаживал большим пальцем. Вчера Эдик при мне пересчитал за табуретку все четыре тысячи, а эту стопку сложил пополам и убрал не глядя.

Клубок — Грачёву. +40 очков тебе. Твой счёт: 816 очков.

Грачёв нагнулся и положил клубок на утоптанный снег у порога ларька. Клубок качнулся и покатился мимо шлагбаума к пятиэтажкам за гаражами, не разматываясь и не быстрее шага. Дед пошёл следом, заложив руки за спину. Сторож по привычке шагнул за ним, и я взял его за рукав.

— Сегодня он сам, — сказал я вполголоса.

Сторож посмотрел на мою руку, потом на клубок, который катился по снегу впереди деда, и остался на месте.

— С субботы я его по гаражу ловил, — пробормотал Эдик, глядя вслед. — А он, значит, деда ждал.

Клубок обогнул первую пятиэтажку и замер у крыльца второй. Грачёв поднял его, спрятал за пазуху и вошёл. Дверь хлопнула за ним на весь двор. Эдик постоял ещё немного и пошёл к фургону.

Сторож не уходил, пока на втором этаже не зажглось окно.

— Катаются тут всякие, — проворчал он и пошёл к себе в сторожку включать свет.

Дверь на Аукцион я деду вернуть не мог и обещать бы не стал. Зато дорогу домой он сегодня прошёл сам, и под локоть его никто не держал. И так теперь будет каждый вечер: клубок не устанет. К ночи подмораживало всё сильнее, а мне было так тепло, что я расстегнул куртку.

* * *

Без двадцати двенадцать фургон Эдика встал задними дверями к крыльцу комиссионки на Ильича.

— Чтоб не опоздать. — Эдик выпрыгнул из кабины.

Мотор и ковёр мы выгрузили и поставили у витрины. Самовар Тамары Павловны стоял на своём месте за стеклом, лампа над ним ещё горела.

Днём я позвонил Дерябину. Номера его у меня не было, но по делу смартфон дозванивается и по имени с фамилией, а сказать хозяину, что его лот идёт этой ночью, — дело прямое. Да и решать, кому уйдут его часы, я хотел при нём: хозяин вправе видеть это своими глазами.

— Буду, — отрезал тогда Дерябин. — Проверю, кому. Я в бумаге написал: тому, кто их ждёт. Вот и погляжу, ждёт ли.

Без пяти двенадцать он вышел из-за угла, прямой, в длинном пальто, застёгнутом на все пуговицы, и в шапке-пирожке. У крыльца Дерябин достал «Молнию» с паровозом на крышке и щёлкнул ею.

— Двадцать три пятьдесят пять, — доложил он. — А гражданин давно тут?

— Я с без двадцати, — гордо сообщил Эдик. — Чтоб не опоздать.

— Раньше графика — тоже не по графику, — осадил его Дерябин. — Путь занимаете.

— Кто раньше приехал, тот дешевле взял, — не уступил Эдик. — У нас так.

Дерябин спрятал «Молнию» и промолчал.

— Сидеть будете в первом ряду, — предупредил я обоих. — Вы гости продавца, ваши лоты веду я. До первого удара молотка говорить можно, но вполголоса и рядом со мной. Пошёл лот — ни слова и ни одной ставки. Нашумит гость — предупреждение получат и он, и тот, кто его привёл.

— Как на планёрке, — одобрил Дерябин. — Начальник говорит, остальные записывают.

— А если цену занижать начнут? — встрепенулся Эдик.

— Цену держу я, — ответил я. — Твоё дело смотреть. И ещё. Сейчас я уйду в стекло, запишу ваши лоты, а вас обоих — гостями. Не пугайтесь, потом вернусь за вами.

Дерябин молча открыл «Молнию» и приготовился засекать.

— С моим мотором за двадцать восемь тысяч — в стекло? — Эдик покосился на «Ветерок» и махнул перчаткой. — Ладно, иди. Я ж доверенность подписал.

Ровно в полночь я отпер магазин, зашёл и щёлкнул выключателем у витрины. Лампа погасла, самовар стал тёмным силуэтом, и вместо отражения улицы в стекле проступил коридор с лампами без проводов. Ковёр Эдик закинул мне на плечо, мотор я обхватил обеими руками и шагнул сквозь стекло. За спиной кто-то коротко ахнул. Судя по голосу, не Дерябин.

Двадцать шагов коридора пахли летом. В приёмной у стола с Книгой стояла очередь: разбуженные из разных Домов дописывали лоты на эту ночь, до первого удара это можно. На мотор у меня в руках косились все до одного. Похоже, с лодочным мотором сюда ещё никто не приходил.

Первым у стола стоял Кирилл с двумя коробками. Он выставлял вещи по одной, и Хранительница писала лист за листом, не задавая вопросов: ухват, берестяной туесок, рубель — доска, которой катали бельё, — медный ковшик с вмятиной на боку. Над каждой вещью горела яркая плашка, и всё это было деревенское, до последнего ковшика. Кирилл заметил меня, кивнул и вернулся к своим коробкам.

Когда подошла моя очередь, я положил на стол квитанционную книжку Эдика, раскрытую на обороте. Хранительница прочла доверенность, отставив книжку на вытянутую руку, и взялась за перо. «Лот на двадцатую ночь. Лодочный мотор. Хозяин — Сысолятин, не разбужен, по доверенности. Ведёт: Беляев». Второй лист вышел такой же, только с ковром. Описания она переписала с плашек, а от себя я не добавил ни слова. Даже «Ветерок» в лист не попал: на плашке такого слова нет.

— Гости, — назвал я. — Сысолятин и Дерябин. Гости продавца.

— Первый ряд, Беляев. — Хранительница вписала обоих в столбик.

Я вышел из витрины обратно в магазин и отпер гостям дверь. Дерябин захлопнул «Молнию».

— Семь минут двадцать, — объявил он. — Столько вы там бумаги оформляли. На два лота и двух гостей — неплохо.

Эдик торопливо отдёрнул руку от стекла. Похоже, всё это время он стучал в него костяшкой.

В коридоре Дерябин отсчитал шаги вслух, как обходчик на путях.