Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

— Ковёр, мотор, ходики, — назвал я порядок своих лотов. — Ходики последними. Пока они идут, кукушка кукует на каждого, кто входит в зал, а встречать его по зароку мне. Под конец ночи входят реже.

— Принято, — согласилась Хранительница.

Она забрала Книгу с кафедры и перенесла её к краю помоста.

— Дальше торги ведёте вы, Беляев. — Хранительница протянула мне рабочий молоток ручкой вперёд и кивнула вверх, на стеклянный футляр над кафедрой. — А этот достанется в тридцатую ночь. Кому — покажет табло.

Там висел Молоток, ради которого соберутся все Дома города.

— Вот и поглядим, кому, Надежда Аркадьевна, — усмехнулся я.

Связка ключей у неё на поясе звякнула, и другого ответа я не дождался.

Рабочий молоток оказался тяжелее, чем выглядел из зала, а ручку ему вытерли ладонями до желтизны. Им я закрываю чужой лот только здесь, на торгах Аукциона. А Молоток из футляра даёт хозяину право весь год открывать свои торги у своих дверей, даже когда Аукцион уйдёт из города. К таким дверям сами тянутся вещи с плашками. Я хотел, чтобы весь год вещи шли к своим людям через мой прилавок, а не в скупку «Ладьи», которая сгребает всё подряд. За нашим столом у колонны сидели Гриша Шарипов и Валентина Петровна Горохова. Завтра они лишатся своих мастерских в Доме быта. А если Молоток достанется «Ладье», люди с проснувшимися вещами потянутся к её скупке, мимо наших мастеров.

Пока же я стоял за чужой кафедрой с чужим инструментом и точно знал, что умею им работать. Меня распирал азарт, как в первый рабочий день, когда мне дали лупу и вещь, за которую отвечал я один.

Помощники в чёрном, которые подают лоты, принесли от стола Медного квадрата скатанный ковёр и раскатали его на помосте оленями к залу. Хранительница прочла от Книги:

— Лот на двадцатую ночь. Ковёр. Хозяин — Сысолятин, не разбужен, по доверенности. Ведёт: Беляев.

Над помостом во весь зал повисла плашка:

Что делает: пыль на нём не копится.

Зарок: на стену не вешать.

Вторая цена: 11 очков.

— Как это — на стену не вешать? — громко удивилась женщина за дальним столом. — У меня такой же всю жизнь над диваном висит!

В зале засмеялись.

Подержать край ковра подходили по одному, с кивка помощников. Подошли две женщины, одна от прохода, другая из-за дальнего стола, потом парень с галстуком набок и сам Мухин. Над каждой рукой горело «11», вторая цена, и тридцати очков, всего Именного курса, не загорелось ни над одной рукой. Своего человека среди подошедших ковёр не нашёл.

Я мог снять лот. Тогда ковёр вернётся в гараж к Эдиковым тазам, а найти ковру его человека Эдик, который плашек не видит, не сможет. Оставалось продать честно, не дешевле восьми тысяч, тому, кому ковёр нужен по делу. Для такого случая вторая цена и существует, а доверенность Эдика отдала это решение мне.

— Ставки, — пригласил я.

— Восемь тысяч, — предложила женщина у прохода.

— Десять, — перебил парень с галстуком набок.

Мухин уже сидел на месте и не ставил. Он крутил в пальцах связку ключей, а с кольца у него свисал брелок с оленем, точь-в-точь с радиаторной решётки «Волги». Олень был стёрт пальцами до блеска и висел на этом кольце, видно, не один десяток лет. Похоже, «Волга» у Мухина до сих пор на ходу.

— Борис Палыч, — окликнул я его с кафедры, — «Волга» у вас та самая, с которой олень?

Мухин перестал крутить ключи.

— С семьдесят девятого года! — гордо подтвердил он. — И менять не собираюсь!

— Тогда я вам к ней пару нашёл, — предложил я. — Постелите в гараже перед машиной. Пыли на нём не будет, а у вашего оленя появится компания.

Мухин перевёл взгляд с ковра на брелок и вдруг потряс им над головой.

— На стену, значит, нельзя, — рассудил он. — А под «Волгу» в самый раз, ей и ковёр положен. Двенадцать тысяч!

Старики Медного квадрата засмеялись. Сам Мухин даже не улыбнулся: он ждал, перебьёт ли кто. Больше никто не дал.

— Мухину, за двенадцать тысяч. — Я ударил.

Молоток стукнул коротко, отдача ушла в локоть, и кафедра гулко ответила под ладонью. Первый лот с кафедры я закрыл сам.

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +11 очков.

Мухин тут же поднялся к Книге у края помоста и отсчитал деньги перед Хранительницей, а она пересчитала их и сделала запись.

Эдик в первом ряду сиял и молчал изо всех сил. На Шувакише за такой ковёр ему дали бы тысячи три.

Ковёр унесли, и помощники поставили на помост «Ветерок».

— Лот на двадцатую ночь, — прочла Хранительница. — Лодочный мотор. Хозяин — Сысолятин, не разбужен, по доверенности. Ведёт: Беляев.

Что делает: заводится с первого рывка и в любую погоду дотянет до берега.

Зарок: кто с берега просит перевезти — перевези.

Вторая цена: 22 очка.

Заводить мотор в зале я не стал: в гараже он за секунды напустил дыма до потолка.

— Лодочный мотор «Ветерок», — представил я лот. — На ходу, заводится с первого рывка.

Подержать его вышли трое, первым — Мухин. Над руками Мухина и следующего загорелось «22», вторая цена, и они вернулись к столам. Последним к помосту подошёл плечистый мужик лет пятидесяти в синей куртке с выцветшей нашивкой — якорем в спасательном круге. Он взялся за рукоять мотора, и над его ладонью загорелось «55», весь Именной курс. Это число не видел никто, кроме меня: зал знал по плашке двадцать два. Прочитав зарок, мужик хмыкнул.

— Кто с берега просит — перевези, — повторил он. — Так это ж у меня в должностной инструкции.

Из-за своего стола поднялся Герман Львович Ветров, реставратор, чья строка горела на табло второй.

— Позвольте вопрос о лоте, ведущий, — учтиво попросил он. — Откуда вещь?

До сих пор он звал меня приёмщиком.

Каждый, кто стоит внизу, вправе задать продавцу один вопрос о лоте. Смотрел Ветров не на мотор, а на меня: похоже, проверял, признаю ли я, чего не знаю.

— Хозяин скупает вещи по пригородным дворам, — ответил я. — С какого двора этот мотор, я не знаю.

Честное «не знаю» здесь тоже ответ, и Аукцион отличает его от вранья.