Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

эпоху социалистического строительства и культурной революции»[1560]. Как именно взяться за это, постановщики «задания фронту искусств» сказать затруднялись. Им ясно только, что «нужно пытаться подойти к портрету как-то по-новому, сломать его старые рамки»[1561]. Тут уже и формальные эксперименты, которые буквально вчера приветствовались, отвергались из-за боязни исказить «лицо ударничества». На слуху у всех была неудача Лентулова, дерзнувшего «своей развращенной кистью бубновалетца дать групповой портрет Политбюро»[1562], главных ударников страны. Положительная конкретная программа в статье сводилась к пожеланию художникам «стремиться не к фиксации морщинок, ссадин и индивидуальных примет», а «освобождать… образ в своей работе от нехарактерных мелочей, чтобы в других конкретных и важных чертах ударника выявить лицо ударничества, дать характеристику людей социалистического наступления»[1563].

Бригадиры безбожной бригады плотников: Зуев, Дементьев и Салтанов. Магнитогорск, 1931. Открытка. Репродукция с оригинала Ф. А. Модорова. Начало 1930-х. Из собрания А. Ф. Модорова

Легко уловить в этой рекомендации предчувствие грядущей универсальной формулы советского искусства. Живая жизнь, какой ее застали на Урале Модоров и его коллеги летом 1931 года, формулам активно сопротивлялась. Когда минула эйфория первых недель командировки, москвичи смогли увидеть действительную картину во всей неоднозначности ее тонов. Ярче всего контрасты проявляли себя в Магнитогорске. Им негде было укрыться в новом городе, выраставшем почти на голом месте у Железной горы. Герои Модорова жили в землянках, покрытых парусиной. К мольберту во время работы приходилось крепить камни, иначе его сразу уносило ветром… Чтобы зримо представить условия, в которых трудился Модоров, лучше понять его индустриальное творчество, заглянем в воспоминания Екатерины Зерновой[1564] и Александра Самохвалова[1565]. При этом нужно помнить, что эти свидетельства относятся к более позднему времени, когда стройка потихоньку превращалась в город, обрастала бытом.

Федор Модоров. Портретный набросок двух шахтеров. Челябкопи. 1931. Екатеринбургский музей изобразительных искусств

«В конце августа 1935 года, – рассказывает Зернова, – я вышла с увесистым багажом на платформу станции Магнитогорск. Шел снег. <…> Пересекая пустынное поле, окруженное железнодорожными постройками, увидела очень непрезентабельную таратайку, на которой через два часа (курсив наш. – М. Б.) добралась до города в гостиницу, единственную на весь Магнитогорск… <…> Магнитка, прежде всего, поражает расстояниями. От гостиницы до заводских цехов чуть ближе, чем от вокзала до гостиницы. Город рассчитан на будущее, отдельные комплексы располагаются просторно, на десятки километров друг от друга. Основной транспорт – одноконные пролетки; для особо отдаленных мест предназначены тройки серых или гнедых коней.

<…> Мне удалось написать много холстов и внутри прокатных цехов, и вне их, пристраиваясь со своим этюдником в любом месте, которое казалось мне интересным. А таких мест было множество. Я „захлебывалась“ от желания написать все и работала от восхода до темноты. Сперва этюды получались грязно-серые. На первый взгляд других красок в пейзаже действительно не было; снег, серый бетон и черное кружево переплетений форм. Потом снег растаял, обнаружилась бурая земля, при высыхании серая. Никакой растительности, кроме жухлой травы. Говорили, что весной степь бурно цветет. Мне же хотелось извлечь цветовую гармонию из того индустриального пейзажа, который был прямо передо мной»[1566].

Екатерина Зернова писала и людей Магнитки – тех же самых передовиков, которые позировали четыре года назад Модорову (Дьяченко, Богатыренко, Галлиулин, Гуревич и др.).

«Мои попытки писать портрет прямо в цехе не удавались, – вспоминала Зернова. – Мольберт всегда оказывался на пути какого-нибудь транспорта, да и положение портретируемого было незавидным; мешали холод и ветер. В гостинице… фоном могла служить только белая стена. Никаких оживляющих портрет аксессуаров… не было. Приходилось выжимать все возможное из белил, охры и жженой кости. <…> Иногда выкраивалось время сделать сначала односеансный этюд, писать холст большого размера в три или четыре приема. Для человека физического труда просидеть неподвижно сорок пять минут трудно, он засыпает. <…> С другой стороны, необходимо знать, кого рисуешь…»[1567]

Федор Модоров. Магнитогорск. 1931. © МБУК «МКГ»

Федор Модоров. Портрет ударника Челябкопей т. Гольц. 1931. Пермская государственная художественная галерея

Федор Модоров. Портрет ударницы завода ферросплавов т. Е. Рябушкиной. 1931. Пермская государственная художественная галерея

Впечатления Самохвалова созвучны: «Самое трудное – приступить к работе. <…> Преодолевая всяческую неловкость, я неотступно бродил за людьми, которые меня интересовали. <…> Условия работы были таковы, что непосредственно с натуры я имел возможность писать не более двух часов. <…> К этим двум часам нужно было здорово подготовиться. Воздерживаться даже от впечатлений. Необходимо было сохранить свежими силы для короткого участка работы. И когда он наступал – бывали тяжелые случаи. Бывало, что образ, четко уясненный в процессе наблюдения, вдруг потухал в натуре, явившейся для позирования. Нужно было много времени и труда, чтобы снова поднять его или, по крайней мере, приблизить к уже сложившемуся представлению. Иногда это так и не удавалось. <…> В той реалистической концепции, которая выработалась у человечества в вековой истории живописи, процесс писания с натуры является обязательным фактором. Но если он превращается в процесс простого, хотя бы и тщательного списывания, то непременно вступает в силу его обратная сторона – утрата образа»[1568].

Федор Модоров. Портрет Ивана Кузнецова. Магнитогорск. 1931. © МБУК «МКГ»

Принимая во внимание проблемы, которые Модоров вполне разделял с теми, кто работал на уральских стройках вместе с ним и после него, стоит подчеркнуть, что далеко не всегда модели художника были носителями образа. Номинальная принадлежность к ударникам не гарантировала личных достоинств, подразумеваемых пропагандой. И часто сам статус рабочего-рекордсмена возникал в результате дутой истории. Что касается Магнитогорска, современный исследователь с цифрами в руках показывает, что ударничество и соцсоревнование почти никак не влияли на рост производственных показателей[1569]. Многотысячный коллектив строителей Магнитки был очень пестрым. Доля заключенных и спецпереселенцев достигала в нем около четверти[1570], а дисбаланс между чернорабочими и квалифицированными профессионалами создавал строительству огромные проблемы[1571]. Партия заказывала деятелям искусства зеркало для героя. В нем должен был отразиться «энтузиаст, человек, живущий перспективами, далеко превышающими его личность и время»[1572]. У Модорова такие портреты редки («Портрет ударницы завода ферросплавов т. Е. Рябушкиной»). Чаще получалось показать то, что он видел как художник-реалист и чего было больше в действительности: людей, вовлеченных силой судьбы, ходом исторической драмы в грандиозное, трудное, беспощадное дело. Портретисту ощутимо не хватало времени и знания о тех, кого он изображал,