Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

на темы искусства, увеличить число экскурсий. Как следует поставить изокружок в профессиональном разрезе (литография, гравюра и т. д.). В связи с этим считаю необходимым усилить бригаду»[1473].

Нарочитость, надуманность очередной политической акции АХРа выявляла сама жизнь, ее не могли изменить отдельные удачи. Четвертого марта 1930 года Кацман записывает в дневнике: «АХХР все мельчает, все изменяется, все уменьшается. Художники увеличивают административно-хозяйственную и коммерческую работу»[1474]. Спустя несколько дней – очередная констатация, свидетельствующая, по мнению Кацмана, о разложении Ассоциации: «Перельман принял заявление А. Григорьева о выходе из АХРР. Потому что новый курс АХРР – это формальность. АХРР… не существует. Заявление о выходе написали Савицкий, Петр и Ник<олай> Котовы, Черемных, Терпсихоров, Хвостенко, ранее Рындинo, Менделевичo, Алексеевo, Меркуровo, Козочкинo – всего 12 человек. <…> Сегодня выходят лучшие, это, конечно, неправильно»[1475]. Очередной исход художников был связан с начинавшейся чисткой в АХРе, при помощи которой молодые активисты хотели окончательно зафиксировать свое доминирование, отделив овец от козлищ. Федор Коннов заявил, что «состав АХРа нуждается в тщательной проверке по линии религиозной, антисемитской, реакционной и пр<очим>»[1476]. Не дожидаясь их суда, некоторые старожилы сами покинули организацию. Кроме тех, кого называет Кацман, вышли Греков[1477], Машков[1478], Соловьёв[1479], В. Н. Мешков[1480], а с ними – Дьячков, Кожевниковаo, [1481], Дегтярёв[1482]. «Неистовые ревнители» почти ни о ком не сожалели. Тот же Коннов говорил: «…явление не неожиданное и вполне нормальное, объясняющееся классовым расслоением, происходящим в организации, и его следует приветствовать…»[1483]

Карикатура на Евгения Кацмана из журнала АХРа «Искусство в массы» (1930. Февраль. № 2). Изображения из фонда библиотеки имени Н. А. Некрасова, Москва

В это же самое время (в марте – апреле) АХР, наряду с другими художественными объединениями, подвергся обследованию комиссии Главискусства[1484]. Как ни покажется странным, героические реалисты вызывали у власти наибольшую озабоченность. В АХРе состояло около 300 человек[1485]. «Ассоциация… разрослась до размеров маленького наркомата»[1486], – говорилось в документах обследования. Такая гигантомания власти не нравилась. Еще больше беспокоили размах хозяйственной деятельности и руководящие амбиции: неизбывная привычка определять дискурс в художественной среде от имени партии и правительства. В процессе работы участники комиссии задавали представителям Ассоциации вопросы на темы, которые их интересовали. Одна из центральных – отношение к «попутчикам». Виктор Перельман заявил, что «большинство членов организации – попутчики»[1487], тут же назвав для примера имена исключенных Бродского и Горелова. Перельмана попросили уточнить чисто «художественные» черты попутчиков. Он ответил: «Аполитичность. Попытки отговориться от революции пейзажем. Искусство для искусства»[1488]. О планах политического и эстетического усовершенствования малосознательных коллег рассказал Вязьменский[1489]: «Прежде всего, перевоспитание ахровской массы, над чем работает как партфракция, так и руководящий орган АХРа. Затем чистка. Далее посылка на предприятия ударных бригад, где художник не только обслуживает изонужды мест, но также и перевоспитывается, проводя свою творческую работу в цехах, непосредственно, в среде рабочих»[1490]. Ригоризм молодых ахровцев не укрылся от ока комиссии. В ее заключении было специально отмечено, что критиковали они не только старших товарищей, но и своих недавних учителей (Кузнецова, Истомина, Фаворского, Штеренберга, Чайкова и др.)[1491]. Интересно, между прочим, как из ахровского «окна» виделись соперники. Евгений Львов, отвечая на вопросы контролеров, говорил: «Модно работать в „Октябре“, „ОСТе“, пожалуй, в „ОМХе“»[1492]. «Кулацкими» объединениями у ахровцев считались Общество художников революции во главе с ренегатом Григорьевым и организация «4 искусства»[1493].

В итоге комиссия заключила, что АХР «не имеет единого художественного формального лица, а представляет собой довольно пестрый конгломерат художников различных… направлений, объединяемых лишь принципом реализма и борьбы с беспредметничеством»[1494]. Общественная физиономия ахровцев оставалась неясной. Зато очень определенный и суровый вердикт был вынесен по адресу ахровского предпринимательства. Миллионные обороты издательства после завершения нэпа многим кололи глаза[1495]. Комиссия рекомендовала национализацию: «Все издательство АХР передать в Госиздат»[1496]. После «раскулачивания» ахровская структура на Цветном бульваре, д. 25, вошла в Государственное объединение книжно-журнальных издательств РСФСР (ОГИЗ)[1497]. Заметим, что подобные выводы делались, когда ахровцы буквально из кожи вон лезли, чтобы только идти в ногу с партией[1498].

Как уже говорилось выше, параллельно с внешним обследованием в Ассоциации проводили очередную чистку рядов. В московской организации она шла с 5 марта по 27 мая 1930 года[1499]. Комиссия заседала в Доме АХРа, куда художников приглашали небольшими группами, по алфавиту. В качестве зрителей звали студентов и рабочих, поощряя их к активному участию. Приходили коллеги испытуемых. Некоторым было просто интересно, они примеряли происходившее на себя, другие – сводили счеты, кто-то демонстрировал возросшую идейность. Среди последних выделялись скульптор Тавасиев и живописец Соколов-Скаля, рекомендовавший ставить вопрос о чистке «со всей беспощадностью»[1500]. Федор Модоров к чужим чисткам интереса не проявлял. Ни в эти бурные годы, ни позднее, когда время сделалось страшным, он себя не запятнал.

По итогам чистки московских ахровцев особенно пострадала станковая секция – ее потери составили около трети численного состава: из 153 человек выбыл 41[1501]. «Вычищенным» оказался брат Модорова Иосиф[1502]. Сам Федор Александрович прошел испытание удивительно гладко, без «отводов» и с итоговым заключением: «считать проверенным; без рекомендаций»[1503]. Коллеги характеризовали его «как очень активного и работоспособного товарища», а Киселис припомнил, что Модоров и в Академии этим отличался. Единственный творческий вопрос, заданный Лехтом, вскрыл особенности момента, который переживал Модоров как художник. Лехт спросил его: «Считаете ли положительным явлением то, что палехские мастера и до сего времени продолжают работать в иконописном стиле, выполняя советские темы<?> Считаете ли своим достижением то, что Ваши композиционные работы сделаны в стиле иконописи<?>»[1504] Ф. Модоров отвечал: «Мастерство палехских мастеров должно быть использовано. Форма должна быть изменена. Технику изменить трудно. Менять стиль не следует, т<ак> к<ак> от этого утратится их характер. В своих работах: когда пишу с натуры, сказывается школа Академии, в композициях сказывается выучка прежняя – иконопись. До сих пор для меня еще является нерешенным вопрос, какого стиля придерживаться, и я ищу своего стиля»[1505].

Нет причин не доверять Модорову, когда он говорит об органичности для себя мстёрского наследства, которое хочет творчески переработать. Были даже внешние обстоятельства, укреплявшие в этих опытах. Например, успех Палеха[1506] и известия о триумфе первой заграничной выставки русских икон[1507]. Она открылась 18 февраля 1929 года в Берлине, потом ее демонстрировали в крупных немецких городах, в Вене и Лондоне; в начале 1930-х большой резонанс выставка произвела в США. Трансатлантическое путешествие русских шедевров