Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

превратилось в мировую сенсацию. У Модорова имелись свои причины следить за событием: одной из жемчужин выставочной экспозиции была его давняя псковская находка – икона «Избранные святые», украсившая обложку каталога. К тому, чтобы и дальше идти путем интерпретации иконописной традиции, некоторым образом подталкивала внутриахрровская конъюнктура. Молодые художники-монументалисты вхутеиновской школы тоже пытались обращаться к образцам древнерусской живописи. В марте 1930 года в ходе очередного обсуждения судеб станкового искусства Амшей Нюренберг говорил об иконоискателях: «Мы имеем у художников этого типа очень яркое подражание тем или иным образцам. <…> Иконоискатели ударились в аскетизм цвета и во все условности старой русской живописи… <…> Они думали, что можно писать под русскую икону, оставаясь ахровцем и революционным художником»[1508]. И хотя Нюренберг в качестве примера иконоискательства называет фамилию Коннова, совершенно ясно, что метит он тут и в Модорова. Таково уж было то время – каким боком ни повернись, кому-нибудь окажешься не мил.

Тем не менее в начале 1930-х в общем стала просматриваться дорога Модорова. Художественный профиль, отчеканенный Императорской Академией, новое десятилетие принимало, убеждая и самого художника: лучшее – враг хорошего. Все говорило о том, что точный академический рисунок, суховатая живопись, грамотная композиция, актуальная тема – необходимые и достаточные компоненты успеха. Об этом свидетельствовала (несмотря на отдельные эксцессы) художественная практика других академистов-ахровцев: ленинградцев И. Бродского, М. Авилова, И. Дроздова, В. Сварога, В. Кузнецова, Е. Чепцова, И. Владимирова, А. Белого, П. Бучкина и москвичей А. Соловьёва, Г. Савицкого, М. Грекова, Г. Горелова, С. Карпова, С. Рянгиной, П. Котова, Н. Белянина. Стремление Модорова быть скорее нужным, чем свободным, многое определило в его последующем пути, однако из-под добровольно принятой на себя рогожи социально обусловленного долженствования в самые строгие и суровые дни будет являть себя мстёрский художник: то в легком прозрачном пейзаже, то в цепком внимании к любой декоративной детали, то в любовании цветами, сопровождаемом ощутимым наивным соблазном сделать их еще прекраснее…

Федор Модоров. Портрет Г. И. Петровского. 1928. Из собрания Государственного центрального музея современной истории России

В 1930 году Модоров написал небольшую работу «Художники АХРР»[1509]. Скорее всего, материалами к ней послужили упоминавшиеся карандашные наброски из фондов ВСМЗ, а саму картину, судьба которой неизвестна, можно связать с эскизом 1925 года, принадлежащим ныне Мордовскому республиканскому музею изобразительных искусств имени С. Д. Эрьзи[1510]. Старый АХРР уже очевидно приказал долго жить, и эта скромная вещь, снова собравшая на холсте компанию первоахрровцев под монастырскими сводами их начального пристанища, стала знаком расставания с прошлым. Разумеется, все, что происходило в московской художественной песочнице, теснейшим образом переплеталось с общей политической повесткой. В АХРе, который всегда держал окна и двери распахнутыми настежь, уже давно гулял настоящий политический сквозняк. Внутренний эмоциональный градус Ассоциации соответствовал накалу страстей, знаменовавших период с ноября 1929-го по ноябрь 1930-го. Начало ему положила сталинская публикация, провозгласившая «великий перелом»[1511], а оформила рамочную композицию двенадцати месяцев статья Горького с диагнозом стране, якобы находящейся «все еще в состоянии гражданской войны», и с «лечебной» рекомендацией: «если враг не сдается, его истребляют»[1512], [1513]. Через два дня после того, как граждане СССР прочитали эти слова, Вязьменский сделал доклад перед активом АХРа «О раскрытых вредительствах»[1514]. Примерно так советские люди повсеместно откликались в общественном пространстве на газетные новости об одном из первых крупных судебных процессов – деле Промпартии. В резолюции на доклад Вязьменского говорилось: «Не должно быть места аполитичности в науке и искусстве. Тот, кто не является союзником пролетариата, тот – его враг…»[1515] Через семь лет самого Вязьменского казнят как врага народа под улюлюканье таких же общих собраний, благословляющих очередную расправу очередными резолюциями. Прав был вождь: время действительно «переломилось». С каждым днем все большее количество людей убеждалось в этом на личном опыте или на примере близких. Федор Модоров не стал исключением.

Девятого ноября 1930 года сестру художника Клавдию Александровну с семьей сослали на Урал[1516], а родовое гнездо Модоровых в Мстёре – дом на бывшей Миллионной улице – национализировали. Мать Модорова перебралась в маленькую плохонькую избенку, которую ей предоставили местные власти. Со следующего года Модоров зачастит на Урал в рабочие экспедиции. Это, конечно, не было совпадением. Похожую драму переживала в Козлове семья Александра Герасимова, зачисленная в кулаки и обложенная соответствующим налогом. Александр Михайлович попросил помощи у Ворошилова, а тот написал Калинину: «В 1929 году, осенью, в связи с общим нашим курсом дошла очередь и до семьи худ<ожника> Герасимова. На них наложили налог сперва в 500 руб<лей>, затем дополнительно 150 руб<лей>, а затем в 720 рублей. Как говорит худ<ожник> Герасимов, все эти деньги он уплатил, частью из средств семьи, но большей частью из своего заработка. Но он думает, что… последуют новые налоги. От всей этой истории отца разбил паралич, сам худ<ожник> Герасимов выбился из колеи, перестал работать. Во всем этом нет ничего необыкновенного. Козловские власти поступают очевидно правильно. Однако художник Герасимов слишком ценен для Советского государства, чтобы позволить ему бросить работу ради решения семейных проблем. Поэтому следует рассрочить на два месяца уплату существующих налогов и не налагать новых. Не могу судить, насколько эти просьбы выполнимы, но думаю, что худ<ожнику> Герасимову необходимо обязательно помочь и этим сохранить его работоспособность»[1517].

Ф. А. Модоров и Г. В. Чичерин за работой над портретом. Фото. 1926. Из собрания А. Ф. Модорова

Федор Модоров начиная с 1931 года почти переселился на Урал, проводя в Свердловске, Челябинске, Магнитогорске не меньше времени, чем в столице. Тут желание помочь родственникам, попавшим в беду, смешалось с внутриахровскими обстоятельствами. Его исчезновение вызвало слухи. Говорили, будто за нарушения, якобы допущенные во время управления экономическими проектами АХХРа, Модоров отправился на пару лет в места не столь отдаленные[1518]. На самом деле на Урале он нашел себе новое дело, которое стало последним большим проектом Ассоциации, а затем продолжилось под эгидой МОССХа.

Примерно с 1928 года ахровцы вели разговоры об устройстве передвижных выставок с самой широкой географией. Национализация издательства, отнявшая главный источник дохода, придала аморфным мечтам о возрождении передвижничества прежде всего экономический смысл: в нем увидели возможность зарабатывать[1519]. Летом 1930 года, вернувшись из Азербайджана, Модоров отправился в очередную поездку для накопления творческих материалов к запланированным передвижным выставкам[1520]. Судя по некоторым работам, в тот сезон ему удалось побывать и на Урале. В судьбе очередной затеи АХРа к началу 1931 года сошлись все звезды. Заботу о новых способах самофинансирования оживил отказ Наркомпроса продолжать субсидирование творческих командировок художников по стране[1521]. Кроме того, нашлась движущая сила, которая сложилась из переплетения личных