Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

Мотив Модорова мы объяснили. Стоит лишь еще раз подчеркнуть, что Федор Александрович вообще был предрасположен к движению, к экспедиционным формам работы. Что касается Львова, он по горло насытился своим секретарством и всем, к чему обязывал его пост официального лидера Ассоциации. Он тосковал по кисти и палитре, мечтая хотя бы на время сменить обстановку. К тому же, когда идея сотрудничества АХРа с Уральским регионом стала обретать черты реальности, выяснилось, что брат Львова занимает крупный пост на строительстве Челябинского тракторного завода. Третий «застрельщик», Бессарабов, ахровец новой волны, сразу проявил себя очень активно не как политический демагог, а как организатор и источник свежих идей, не лишенный к тому же здорового честолюбия. Это тот самый Бессарабов, который на короткое время в 1921 году захватил воображение Марины Цветаевой, послужив ей прототипом героя стихотворения «Большевик» и поэмы «Егорушка»[1522]. Отличительной чертой Бессарабова была «энергия Петра Великого»[1523], что, в частности, и проявилось в период уральской эпопеи группы московских художников. Борис Бессарабов разработал концепцию передвижных выставок, представив ее на заседании Центрального совета АХРа 5 февраля 1931 года[1524]. Вкратце предложение сводилось к следующему. Поскольку изоискусство переходит «на путь пропагандистской работы для связи его с основными процессами социалистического производства и общественно-политической жизни страны»[1525], это должно мотивировать Ассоциацию к «решительному перелому» выставочной политики. Следовало перейти «от выставки сбытовой – торжища к выставке – социальному заказу». При этом заказчика нужно искать не в Москве, а обращаться к широкой периферии, где идет социалистическое строительство. Передвижные выставки планировалось насыщать образным искусством и информационно-вспомогательным содержанием. Они должны были представлять собой результат коллективного труда художников, рабочих и специалистов. Борис Бессарабов считал, что передвижные художественные выставки имеют в СССР широкий и емкий рынок, поэтому обязательно будут рентабельны, надо только включить их в систему массовой культурной работы.

То, о чем рассказывал Бессарабов, было не только теорией – уже готовилась передвижная выставка «За социалистическую реконструкцию сельского хозяйства СССР»[1526]. Партнером и заказчиком АХРа выступал Наркомат земледелия. Дела, правда, шли ни шатко ни валко. Львов позднее объяснял причины: «…нам пришлось столкнуться с таким положением, что в результате раскрытой системы вредительства, которое захватило и наши хозорганы, и наши земорганы, в Наркомземе трудно было найти человека, с которым можно было бы разговаривать, – настолько была быстрая смена фигур»[1527]. В АХРе появилась специальная структура, курирующая новое направление, – Центральное бюро художественных выставок и оформлений[1528]. Модорова пригласили туда «на усиление» 26 февраля[1529], [1530]. Таким образом, живучий дух ахровского предпринимательства возрождался в новом обличье. Буквально в те же дни АХР получил предложение Свердловского отделения ОГИЗа «выслать бригаду художников в Магнитогорск и Кузбасс для выполнения нескольких оригиналов для плакатов, лубков и открыток»[1531]. Это случайное или инспирированное Модоровым предложение открыло ахровцам дорогу на Урал. Из Москвы ответили, что из-за занятости организацией передвижной выставки командировка возможна не раньше 1 апреля 1931 года[1532].

Федор Модоров. Набросок портрета Бориса Бессарабова (Больной Борис за радио). 1930. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

По архивным документам действительно видно, как старались художники, чтобы первый блин не вышел комом. Члены жюри и приемной комиссии до последнего усовершенствовали экспозицию, где диаграммы, картограммы, плакаты, книги, фотографии служили бы не дополнением к живописи и графике, а воспринимались в качестве «равноценной части»[1533]. Авторские работы подвергались придирчивому разбору с последующими требованиями переделок. Например, Модорова попросили в портрете Ворошилова «прописать лицо и изменить жест», а Покаржевскому рекомендовали «исправить задние ноги у рысака-улучшателя»[1534]. Первая передвижная выставка АХРа открылась 15 марта 1931 года в московском Клубе имени Кухмистерова[1535], а потом объехала «12 маршрутных точек»[1536], [1537]. Хотя прибыль не поражала воображение, подтвердилась теория Бессарабова о том, что провинция способна финансировать подобные мероприятия: из 97 тысяч рублей дохода 60 тысяч дала именно периферия[1538]. Пока одни ахровцы считали деньги, другие с удовлетворением констатировали: «Выставка эта оказала большое перевоспитывающее воздействие на кадры художников – революционных попутчиков, стремящихся стать союзниками…»[1539]

Одиннадцатого марта вышло Постановление ЦК ВКП(б) «О плакатной литературе». В нем ставился вопрос о неудовлетворительном состоянии массовой плакатно-картинной продукции. Свою не самую большую долю критики получил АХР. Экзальтированные вожди Ассоциации были склонны максимально расширительно толковать претензии, содержавшиеся в постановлении, как повод для всеобъемлющей ревизии своих дел[1540]. Двадцать шестого марта открылся IV пленум Центрального совета АРХа. На нем Коннов сообщил о проекте создания Российской ассоциации пролетарских художников (РАПХ)[1541]. Она замышлялась в качестве «ордена идейно безупречных ахровцев». Коннов обещал, что этот авангард обеспечит «перестройку попутнических элементов в союзническую организацию пролетарских художников. Работая рука об руку, – говорил Коннов, – мы сможем ликвидировать те буржуазные группы, которые приносят большой вред»[1542]. Ему вторил Вязьменский: «„Левые“ побеждены, теперь центр тяжести нашей борьбы должен быть перенесен в отношении правой опасности…»[1543]

То, что левые побеждены, на пленуме зафиксировало примечательное событие. На заседании 28 марта неожиданно для собравшихся попросил слова скульптор и художник Антон Лавинский, в недавнем прошлом – активнейший член ЛЕФа, близкий друг Маяковского[1544]. Глядя на него из зала, Модоров не мог не вспомнить о Мстёрской коммуне, где после его ухода ЛЕФ пробовал внедрить свои установки, привлекая, кроме всего прочего, к этому Лавинского[1545]. Бывший лефовец сообщил, что вместе с женой Елизаветойo подал заявление о приеме в АХР и просит пленум его рассмотреть. Антону Лавинскому предложили объяснить свои мотивы «в более развернутой форме». Далее один из тех, кто еще вчера олицетворял собой самый враждебный АХРу художественный лагерь, сложил лефовские знамена к ногам победителей. Тут же объявили о приеме четы Лавинских в действительные члены АХРа. Если оставить за скобками унизительную церемонию публичной сдачи, их переход свидетельствовал не столько о личном конформизме, сколько об эволюции официального курса принимающей стороны, максимально облегчавшей такие «перевертыши». Стоило еще подумать, кто кого победил, ведь идейные крайности почившего ЛЕФа почти сходились с крайностями новорожденного РАПХа. Молодые коммунисты не объявляли искусство «опиумом для народа»[1546], однако весь их сумбурный, схоластический дискурс об искусстве, обращенный к художникам, был неизменно токсичным – с какого бы фланга изофронта ему ни внимали.

Ответ, данный «неистовыми ревнителями» на сталинский тезис о нарастании классовой борьбы, далеко не всем в Ассоциации пришелся по вкусу. Замешательство старших ахровцев, вызванное утратой контроля над организацией, постепенно начало преодолеваться в связи с невозможностью мириться с курсом молодежи. Оппозицию левакам возглавил Львов. Он пытался обуздать Коннова с его единомышленниками,