Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

понимая, что дальнейшее отступление чревато большими рисками. РАПХ с момента рождения демонстрировал агрессию и всеядность; в расставленные им мелкоячеистые сети легко мог угодить каждый[1547]. Львов ясно сформулировал позицию по двум главным вопросам. Проблему «правой опасности» он комментировал как необходимость «оттягивать от буржуазного сектора правопопутнические элементы»[1548]. «Мы не имеем права, – говорил генсек, – толкать ни одного самого правого попутчика в буржуазный лагерь…»[1549] А на скороспелые претензии рапховцев Львов отвечал, что партия не передавала РАПХу монополии на руководство всем изофронтом[1550]. Как бывало всегда в истории Ассоциации, к арбитражу разногласий художники старались привлечь важных персон. В дискуссии с рапховцами о станковом искусстве, в котором молодые начетчики видели «всё зло»[1551], истину просили определить Ворошилова, адресовав ему вопрос, «можно ли в нашу пролетарскую эпоху писать пейзажи»[1552]. Спустя несколько месяцев за решение этой проблемы во всей полноте прав возьмется новый нарком просвещения А. С. Бубновo, сменивший Луначарского. Старые члены АХРа отлично знали его на прежней должности начальника политуправления РККА. Жена Бубнова, Ольгаo, была искусствоведом и по-родственному консультировала мужа. Первого и девятого марта 1932 года состоятся встречи наркома с художниками-станковистами. Они будут иметь ярко выраженный антирапховский лейтмотив ввиду назревавших коренных перемен в организации советского изофронта. А пока в АХРе установилось подобие зыбкого равновесия. В апреле 1931 года Львов уступил свой пост Перельману, возглавив Центральное бюро художественных выставок. Модоров с Кацманом были кооптированы в состав Центрального совета[1553]. Левые по-прежнему сохраняли большинство в руководящих органах. Межфракционное напряжение снижала суета подготовки к летним творческим командировкам.

Федор Модоров. Выступление А. В. Луначарского в Бакинском оперном театре. Набросок. 1930. Из архива Мстёрского института лаковой миниатюрной живописи имени Ф. А. Модорова

В мае Уральская бригада АХРа во главе со Львовым и Модоровым, откликнувшись на зов тамошнего отделения ОГИЗа[1554], отправилась в Свердловск. Кроме инициаторов поездки, в состав бригады входили старые ахровцы Топорков и Хвостенко, а также молодой художник Валентин Желоховцевo. На месте к ним присоединился еще один ахровский новобранец – Ярослав Титовo. Роль Модорова в маленьком коллективе выглядела привычно. «На мне, – вспоминал Федор Александрович, – лежали вопросы организационного порядка. <…> Средств на поездки нам никто не давал, и мы… в Свердловске писали плакаты, призывающие народ на новостройки Урала. Эти плакаты печатались большими тиражами»[1555].

Суммируя первые впечатления, Львов послал в Москву письмо Виктору Перельману. Оно хорошо передавало атмосферу, в которой проходила экспедиция художников и их настроение. «…И чудак же ты, старик, что не приехал в Свердловск, – писал Львов. – Во-первых, отдохнул бы от организационной суетни, во-вторых, поработал бы, над чем хотел: портрет, производственный interieur, индустриальный пейзаж – просто пейзаж, и столько впечатлений – новых, совершенно ошеломляющих, таких, о которых мы в Москве не имеем ни малейшего представления. Стройка, переделывающая лицо земли наново, новые заводы-гиганты… новые города вокруг них: города-заводы, города-втузы, заводы-комбинаты. Рудники железные, медные, золотые, платиновые, угольные шахты и черт еще знает что, и все это под рукой, все это можно осмотреть, и везде можно работать, собирать материал и тут же, на месте, его обрабатывать, пока в виде лубков и плакатов. Работаем бригадой-коммуной; заработок общий… При поездке на места обком ВКП(б) дает письма с просьбой оказывать содействие… Отношение к нам редкое – товарищеское, никакого бюрократизма. Помещением и питанием обеспечены прилично – я лично переедаю каждый день. Работы принимает обком с политсоветом… с полной ответственностью, не то, что в ИЗОГИЗе. <…> Здесь себя чувствуешь непосредственным участником социалистического строительства. Я с Топорковым работаю сейчас над рационализацией железных рудников, над правильным использованием механизмов, вводим на рудниках беспрерывный поток – во!!! Стали спецами! Учим инженеров – во!!! А что вы там делаете, друзья? Как заседаете? Вас еще не тошнит от заседаний? <…> 15–20 уезжаем на Магнитогорск и Челябинск всей бригадой. <…>»[1556]

Федор Модоров. Общий вид Кизела. Шахты. 1931. Пермская государственная художественная галерея

Федор Модоров. Митинг перед спуском в шахту. 1931 (?). Пермская государственная художественная галерея

Маршрут трехмесячного путешествия ахровцев по индустриальным центрам Урала легко проследить благодаря многим десяткам рисунков, этюдов, картин, сохранившихся главным образом в музеях региона. Согласно доброй ахровской традиции, они не только аккуратно датировалась, но и нередко, кроме названия, снабжались дополнительной пояснительной информацией. Сделав Свердловск своей базой и поработав на площадке «Уралмашстроя», Верх-Исетского металлургического завода, художники выезжали в шахтерский Кизел, Нижний Тагил, в города Южного Урала – Челябинск и Магнитогорск, – о которых каждый день трубила советская пресса, пропагандируя сюжеты все новых трудовых подвигов. На бригаду Львова – Модорова возлагалась ровно та же миссия. Как видно из письма Перельману, художники испытывали неподдельное воодушевление перед лицом открывшейся им реальности, считая возможность стать ее частью почетным делом.

Федор Модоров. На работу. Кизел. 1931. Екатеринбургский музей изобразительных искусств

Федор Модоров. В шахте. Репродукция (открытка). 1931. Из собрания А. Ф. Модорова

Хотя назойливая барабанная дробь поучений московских идеологов заглушалась здесь шумом и грохотом подлинной жизни, Модоров со товарищи работали в рамках определенного социального заказа. Тогда он еще не вполне устоялся, а его детали невозможно теперь уяснить без обращения за комментариями к непосредственным участникам событий. Иначе трудно понять, как создавался агитационный плакат, чем определялся выбор натуры в индустриальном пейзаже и почему портреты ударников редко напоминали идеальные образы. Изображение героев труда и вообще рабочих стало в АХРе особенно острой темой с начала пятилеток. В 1929 году корпоративный журнал предупреждал коллег, что «рабочие, которых не отличить» на их картинах «от громил и чубаровцев[1557]», – симптомы «правой опасности»[1558]. Между тем готовый рецепт правильности никто не предлагал. Если его и пытались прописать, то через утверждение бессилия целого ряда «измов»: от героического реализма до конструктивизма. Когда бригада Модорова уже была в Свердловске, вышел очередной номер ахровского журнала под новым названием: «За пролетарское искусство». Он открывался редакционной статьей, посвященной партийной директиве: «О лучших ударниках должна знать вся советская страна». Текст зафиксировал важнейший поворот в определении художественного метода достижения указанной цели: «Крепкий реализм – вот что нужно для показа ударников, людей социалистической стройки»[1559]. Правда, тут же заявлялось о недостаточности одного мастерства в передаче видимого: «…нам нужен такой реализм, который бы брал явление в развитии, который… показывал бы перестройку человеческих отношений, сдвиги в психологии людей… Нужно показать в образах искусства процесс массового изменения и роста людей в