Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

Она… только дорабатывает то, что ею уже в ряде произведений прежних лет было испытано, и в этой доработке и сказывается преимущественно динамика ее развития»[1629]. Небольшое представительство названной группы живописцев в экспозиции «Художники РСФСР за 15 лет» Щёкотов объяснял тем, что все их новейшие картины оказались в составе военной выставки, проходившей в те же сроки. Федора Модорова это объяснение касалось в меньшей степени; на «красноармейской» выставке, кроме четырех эскизов к коллективному портрету Первой конной армии, у него было только два полотна: «Встреча бронепоезда „III Интернационал“ в Баку в 1920 году» и «Первые трактористы – красноармейцы башкиры»[1630].

А. С. Бубнов (крайний слева) и А. М. Горький среди художников на выставке «Художники РСФСР за 15 лет». Фото. 1933. РГАЛИ

Тридцатого июня 1933 года Сталин с Ворошиловым, Молотовым и Орджоникидзе подробно, в течение двух часов, осматривали юбилейную выставку РККА. Федор Модоров сопровождал высоких гостей вместе с Кацманом, Бродским, Львовым, Перельманом, А. Герасимовым и другими. Так и хочется сказать: двор и придворные художники. В этой селективности, формирующей окружение вождей, был различим вектор воплощения нового плана устройства художественной жизни, который вскоре будет обсуждаться генсеком на встрече с живописцами в узком кругу. Конечно, «все внимательно разглядывали Сталина»[1631]. Разглядывали и внимали ему. Исааку Бродскому запомнилось, что Сталин «даже не останавливался перед картинами, написанными не реалистически, и проходил мимо»[1632]. Генсека заинтересовала работа Ивана Тихого[1633] «Купание красноармейцев». «Хорошая картина, – сказал он, обращаясь к Ворошилову, и продолжил: – Почему хорошая? Живое небо, живые люди, живая вода, так нужно делать картины»[1634]. Так нужно!.. Впрочем, отвечая на вопрос Кацмана о том, как на выставке дело обстоит с социалистическим реализмом, Сталин сказал: «Надо разобраться, у меня все перемешалось»[1635].

Е. Кацман и его соратники праздновали победу. Они сделали вывод, что «ахрровское понимание оказалось правительственным пониманием и одобрением – ахрровцы на передовых позициях советского искусства. А все „парижские бляди“, все штеренберги, древины посрамлены, их бьют…»[1636]. Бьют, но еще не убивают… Кацман при всем своем фанатизме был не чужд рефлексии, признавал ограниченность родного ему круга художников: «Мы… помощники и политические энтузиасты – мы все, кроме Корина и Яковлева, – не знаем так, как они, ремесло и не так преданы искусству. Вот почему у нас нет среди изохудожников своего Горького»[1637]. Актив старого АХРРа по-прежнему держал общий фронт, хотя отношения были непростые. В дневнике Кацмана Вольтер – «жопа»[1638], Богородский – «хоть и коммунист, но жопа»[1639]. Ссоры и недоразумения в среде, к которой принадлежал Модоров, множились по мере врастания бывшей верхушки ахрровцев в советскую элиту: сказывалась «внутривидовая» конкуренция. Высокопоставленные военные, влиятельные чиновники с одной стороны и артистическая публика с другой тянулись друг к другу. В дневнике Кацмана в конце 1932 года появляется следующее размышление: «…тот факт, что мы как друзья бываем у Сталина, Ворошилова, Ярославского, Халатова[1640], Уншлихта и других руководителей нашего государства, говорит о том, что мы накануне большого подъема искусства – возрождаем искусство. Такое явление всегда наблюдается при подъеме искусства. Так было при Перикле, при Лоренцо Медичи, так было везде»[1641]. Евгений Кацман со смесью гордости и умиления рассказывал, как с Ярославским и Халатовым художники вместе плещутся в реке, вместе рисуют[1642]. Историческая близость к большим и малым вождям сообщила ахрровской верхушке в переходный период создания МОССХа функцию связующего звена между правительством и корпорацией художников. Объективно в этом нуждались те и другие. Федор Модоров не был исключением: он так же ценил возможность напрямую обращаться к видным деятелям партии и государства. Это хорошо иллюстрирует его письмо от 22 марта 1933 года к Ворошилову:

«Дорогой Климент Ефремович!

Простите, что беспокою Вас письмом и просьбою, которую излагаю ниже.

Я написал небольшое полотно, коллективный портрет Политбюро ЦК ВКП(б) во главе с т. Сталиным на фоне новостроек гигантов Урала. Писал вещь на Урале, так как там я во главе бригады худ<ожников>, бывших чл<енов> АХР, работаю по 4 месяца в течение трех лет.

Мне хотелось выразить этой картиной то, что данный состав Политбюро является авторами первой пятилетки, и вот на фоне результатов ее, в части строительства 2-й металлургической базы на Востоке, я даю коллектив первых ударников в лице Политбюро ЦК ВКП(б).

Чтобы перейти к монументальному полотну, я прошу Вас, Климент Ефремович, посмотреть мой труд и дать указания к дополнению и исправлению некоторых мест, с которыми я, возможно, не справился. Уязвимое место – это портрет т. Кагановича Л. М., стоящего рядом с Вами. Он у меня с бородкою, а теперь я его вижу без оной, и, вообще, я его не понял. Также и относительно др<угих> товарищей, в которых также не вложил то, что нужно. На Урале ведь смотрели тысячи рабочих и весь актив Обкома во главе с т. Кабаковым и др<угими>. Отзывы блестящие. Т. Кабаков особенно много уделил внимания данной картине и желает иметь большое полотно для зала заседаний. Его указания к исправлению очень незначительные: а) чуть постарше т. Кирова; 2) посмотреть т. Орджоникидзе и 3) т. Андреева. Остальное все нравится. Особенно им нравится, всем без исключения, этот портрет т. Сталина, Ваш портрет, т. Калинина и т. Молотова как центр картины. Указаний насчет т. Кагановича не дали, но я сам чувствую, что он мне не удался.

Вот, обращаюсь к Вашей помощи как к любимому товарищу и другу художников, понимающему в искусстве, я надеюсь, что Вы мне поможете исправить мои недостатки и выйти с такой серьезной вещью с честью, тем более что ИЗОГИЗ особенно просит… закончить картину и дать им на издание большим тиражом, чтобы картина дошла до широких масс рабочих и колхозников.

Картина размером 93 × 162 к. см, могу доставить на машине по Вашему указанию на квартиру или в РВС. В мастерскую приехать боюсь просить, зная, как Вы заняты, но страшно был бы рад видеть у себя в рабочей комнате.

Сообщаю номер телефона квартиры В-31-26. Дома бываю до 10–30 утра и поздно вечером, с 11 часов вечера. Остальное время в мастерской, находящейся на Верхней Масловке, д. 55 (школа). Работаю над картиной для выставки РВС, пишу 6 кв. метров (миниатюру) – „Встреча рабочими Баку бронепоезда“. Страшно сложная вещь.

Итак, дорогой Климент Ефремович, разрешите надеяться ждать звонка и указания, куда доставить картину, и принять участие в том, о чем прошу в данном письме. Еще раз прошу извинить меня и не отказать в просьбе.

Искренне любящий Вас, всегда Ваш худ<ожник> Федор Модоров. Москва, 22/III 33»[1643].

Замечательно, что просьба не только не осталась без ответа – реакция на нее последовала незамедлительно. На первом листе письма красным