Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 3 - Поль Лакруа"

«Иногда, удалившись в деревню, чтобы там удобнее и спокойнее закончить одно дело, я прогуливался, и именно в праздничный день, по соседним деревням, как бы ища компании, где нашел, как это у них в обычае, большинство стариков и молодых людей, правда, отдельно, ибо, согласно старой пословице, каждый ищет себе подобных: молодые занимались стрельбой из лука, борьбой, перетягиванием, прыжками, бегом и другими играми; это было зрелищем для стариков, из которых одни лежали под широким дубом, скрестив ноги, и их шляпы были немного надвинуты на глаза; другие, опершись на локти, судили об ударах, освежая в памяти свою юность, получая особое удовольствие от того, что видели, как резвится эта непостоянная молодежь. И были эти добрые люди в таком же порядке, как были бы магистраты хорошо и правильно управляемой республики: сенаторы или советники парламентов, потому что самые старые и пользующиеся репутацией самых здравомыслящих и мудрых занимали самые видные места, а средние – те, кто помоложе, и кто не имел столь большой славы ни в рассудительности, ни в умении хорошо пахать.

Автор, расспросив одного из крестьян, чтобы узнать, кто в компании самые уважаемые, получил следующий ответ:

«Тот, кого вы видите, опершись на локоть, держа в руке небольшую палку из орешника, которой он постукивает по своим сапогам, перевязанным белыми ремнями, зовется Ансельм, один из богачей этой деревни, хороший земледелец и довольно хороший мелкий нотариус для простой деревни. А тот, что рядом, у которого большой палец продет за пояс, к которому привешан этот большой охотничий мешок, где лежат очки и старые часы, зовется Паскье, один из самых больших весельчаков на расстоянии дневного перехода лошади, и если бы я сказал двух, думаю, не соврал бы. Однако, это именно тот из всей компании, кто первым сует руку в кошелек, чтобы угостить вином добрых товарищей. – А тот, – говорю я, – кто в этом большом миланском капюшоне, надвинутом на голову, держит эту старую книгу? – Тот, – отвечает он, – кто почесывает одной рукой кончик носа, а другой бороду? – Именно он, – говорю я тогда, – и который повернулся к нам? – Ей-богу! – говорит он, – это весельчак, который вот уже пятьдесят лет как держал школу в этом приходе; но, сменив первую профессию, стал виноградарем: однако, не может удержаться в праздники, чтобы не принести нам своих старых книг и не почитать нам их, сколько нам вздумается, как-то: «Календарь пастухов», «Басни Эзопа», «Роман о Розе», Малеол, Ален Шартье, два Гребена, Кретен, «Бдения покойного короля Карла» и другие. Также не может удержаться, чтобы по воскресеньям не петь на клиросе с той старинной манерой выводить рулады; и зовут его магистр Юге. Другой, сидящий рядом с ним, который смотрит через его плечо в его книгу, с этим поясом из моржовой кожи от колик, с желлой пряжкой, это еще один толстый богатый здоровяк из этой деревни, довольно хороший виллан, и который живет у себя дома столь же широко, сколь маленький старичок из округи, и зовется Любен».

Вот речь, которую автор «Деревенских бесед» вкладывает в уста добряка Ансельма, портрет которого он набросал выше. Это наивное изображение сельской жизни конца пятнадцатого века:

«Ансельм, упомянутый выше рассудительный муж, человек средних знаний, как хороший грамматист, немного музыкант, порядочный софист и хороший метатель камней, начал с удивительным восхищением описывать прошлое время, которое он и его ровесники, там присутствовавшие, видели, сильно отличное от нынешнего, говоря: – Не могу, о мои добрые товарищи и старые друзья, не сожалеть о наших молодых годах, по крайней мере, об образе жизни тогдашнем, сильно отличном и ничем не похожем на нынешний… О счастливое время! о благодатные времена, когда мы видели наших предшественников, отцов семейства, да упокоит их Бог – говоря это, он приподнял поля своей шляпы, – довольствовавшихся, что касается одеяния, добрым кафтаном из грубого сукна, подбитым по тогдашней моде; тот – для праздников, и другой, для будних дней, из доброго полотна, подбитый какой-нибудь старой стеганой курткой; содержавших свои семьи в свободе и похвальном спокойствии; мало заботившихся о чужих делах; лишь о том, сколько стоил хлеб в Лоэаке, цепы в Льеже; а вечером, при лунных лучах, свободно болтая вместе о какой-нибудь безделице, смеясь во весь голос; рассказывая о прошлогодних гнездах и прошлогодних снегах; и возвращаясь с полей, у каждого было свое грубоватое словцо, чтобы подшутить друг над другом и рассказать забавные истории, случившиеся за день, каждый довольный своей судьбой и ремеслом, которым мог честно жить, не стремясь к другим, если не чувствовал себя к ним способным. Тогда Бог был любим, почитаем, старость уважаема, молодость благоразумна, потому что имела перед глазами пример цветущей тогда добродетели. Где то время, о товарищи, когда трудно было увидеть, чтобы проходил какой-нибудь простой праздник без того, чтобы кто-нибудь из деревни не пригласил бы всех остальных отобедать, съесть его курицу, его гусенка, его ветчину, его первого ягненка и приятеля его поросенка? Но как это будет происходить сегодня, когда почти не позволяют ни курам, ни гусятам достичь зрелости, как не отнести их продать, чтобы отдать деньги или господину адвокату, или врачу, лицам, почти неизвестным в то время: одному – чтобы плохо обойтись с соседом, лишить его наследства, посадить в тюрьму; другому – чтобы вылечить от лихорадки, назначить кровопускание, которое, слава Богу! я никогда не пробовал, или клистир; от всего чего покойная, блаженной памяти, Тифен Ле Блуа излечивала без стольких хлопот, возни и противоядий, и почти за одно «Отче наш»!

Немного дальше Паскье, добрый весельчак, с большим смыслом высмеивает деревенских влюбленных, которые хотят изображать из себя острословов. В начале своей речи он приводит некоторые любопытные подробности о модах прошлого времени: «Во времена, когда носили туфли с длинными носами, друзья мои, и ставили горшок на стол, и, одалживая деньги, прятались, вера мужчин к женщинам была нерушима. По случаю этого удивительного доверия, все женатые или готовящиеся вступить в брак ложились без разбора в одну большую кровать, сделанную как раз подходящей, в три туаза длиной и девять футов шириной, без страха или боязни какого-либо чрезмерного помышления, и т.д.»

Как видно, уже в конце пятнадцатого века старые крестьяне жаловались на распущенность деревенских нравов и на роскошь, которую каждый хотел выставлять напоказ в своей обстановке или одежде. В этом отношении всегда так и было; и известно, что от Гомера до доброго Паскье из «Деревенских бесед», и так же после него, старики порицали нравы настоящего времени, восхваляя нравы своих отцов, которые они сами практиковали