Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

доклад о грядущей чистке, и большинство его поддержало. Преподанные уроки усваивались быстро. Тут же в прениях делегат от Сталинграда Разгонин сказал: «В первую очередь при чистке необходим классовый подход. У нас есть такой художник, Васильев[1455], – большой мастер, но политически, безусловно, вредный элемент. Конечно, нам не придется считаться с его мастерством, и мы его вычистим»[1456].

Свалив Кацмана, «неистовые ревнители» могли праздновать настоящую победу. Мало того что они заткнули ему рот – лидер старого АХРа, получив ярлык противника партийной линии, фактически устранялся в раскладах борьбы за влияние на массу художников. Лев Вязьменский не зря говорил, что «мелкобуржуазные элементы зачастую группируются вокруг Кацмана»[1457]. В эйфории триумфа монументальная и декоративная секции, сосредоточившие главные силы вхутеиновцев, вынесли постановление, требовавшее перестройки АХРа в центр «политически и формально левого искусства»[1458]. Бытовое поведение ревнителей тоже отражало исход битвы. Амшей Нюренберг, например, говорил о Енчелике, что тот «держится как работодатель и бывает резок в обращении с членами АХРа»[1459].

Федор Модоров совершенно неразличим в противостоянии 1928–1929 годов, впрочем, как не был он заметен и в предыдущих внутриахрровских баталиях. Совершенно понятно, что он чуждался атмосферы любого конфликта. Из всего опыта борьбы, которая выпала ему на долю со времен распрей вокруг Академии художеств, последующего краткого периода увлечения политикой, истории самоутверждения в должности руководителя Мстёрских Свомас и болезненного процесса реабилитации от возведенных на него наветов, Модоров сделал определенные жизненные выводы, придерживаясь их в дальнейшем. В таком выборе не было никакого насилия над собой, скорее наоборот: природная скромность, сдержанность, ревностная забота, как бы не уронить собственное достоинство, при известном равнодушии к абстрактным идеям, располагали к тому, чтобы оставаться над схваткой. Этой линии поведения очень способствовало присущее Модорову чувство такта, помогавшее ладить с самыми разными людьми. АХР, несмотря на все, что с ним происходило, оставался для Модорова естественным общественным пространством. Он хотел, как и раньше, пребывать в его границах, старательно избегая множества острых углов.

Первый обнадеживающий знак успеха избранного курса читался в отсутствии критики его картин на XI выставке. Как уже говорилось, участие Модорова было заметным, но формальных или идеологических претензий к нему никто не предъявил. Художник не лез на рожон, демонстрируя лояльность к начинаниям новой ахровской власти. После свержения Кацмана дорогой Модорова поневоле двинулись и остальные ветераны.

Карикатура на ветеранов АХРРа: «Слезай, братва, на этой посудине дальше не уедешь!» Из журнала «Искусство в массы» (1930. Октябрь-ноябрь. № 10–11). Изображение из фонда библиотеки имени Н. А. Некрасова, Москва

Главным лекарством, которое руководящая молодежь прописала старшим товарищам в борьбе с их идейной отсталостью, было директивное указание сливаться с пролетарской массой. Возражать не приходилось. В конце концов «старики» сами прокладывали путь такой требовательности, изначально связав организацию с политической конъюнктурой. Генеральная линия партии всегда была для ядра героических реалистов путеводной звездой. Провозглашение пятилетних планов помещало производственную тему в новый фокус, и художники тут же поспешили сделать все, чтобы не отстать. Сближение живописцев, графиков, скульпторов АХРа с производством и пролетариатом как источником революционного духа предполагалось осуществить с помощью создания ударных бригад. Идея появилась в конце 1929 года. Специальное бюро, учрежденное руководством Ассоциации, организовало десяток бригад художников численностью от шести до восьми человек и распределило их по московским предприятиям[1460]. Перельман заявил: «Чтобы не осрамить АХР в глазах рабочей массы, мы должны сформировать наши бригады из наиболее общественно активных элементов. На подготовительном этапе члены бюро пытались осмыслить, уточнить цели, содержание и формы будущей деятельности на заводах и фабриках. Опять звучали старые мотивы о том, как „отразить героические усилия и быт пролетариата“»[1461]. Искусствовед Рогинская считала, что «ударные бригады… должны сроднить художников со всем, что волнует рабочие массы, чтобы в картинах на месте производственных пейзажей появился, наконец, борющийся за социализм пролетариат»[1462]. Серафима Рянгина предлагала «положить в основу всей работы» «момент соревнования»[1463]. Тарас Гапоненкоo полагал, что «ударные бригады могут стать фактором коллективного творчества художников»[1464], а Соколов-Скаля ожидал эффекта идеологического перевоспитания художников в процессе общения с трудовыми коллективами[1465].

Федор Модоров, по своему обыкновению, не участвовал в теоретической дискуссии. Он возглавил одну из бригад, избравшую местом приложения творческих сил 1-ю Образцовую типографию. Наверняка именно Модоров, прекрасно знакомый с предприятием, и предложил этот вариант. В его коллектив вошли Христенко, Струнников, Черемных, И. Павлов, Кацман[1466], [1467]. Работа началась в феврале 1930 года, ее ход постоянно анализировался в бюро ударных бригад. Художники на выбранных участках изофронта должны были трудиться над отражением «роста данного производства» в ходе выполнения пятилетнего плана, осуществлять «художественное обслуживание» своего предприятия, создавать изоактив из числа рабочих, изучать пролетарский быт, устраивать выставки, читать лекции, проводить экскурсии[1468]. Уже в конце марта решили сверить часы, выяснив общую картину хода кампании[1469]. Она выглядела довольно безрадостно. Во-первых, инициатива не везде нашла понимание. Например, на Трехгорной мануфактуре, как рассказывал художник Василий Точилкинo, «начиная от директора и кончая завкомом, нашего брата… встречают не больно радушно. Они считают организацию ударных бригад… выдумкой от безделья»[1470]. Отчеты бригадиров (Киселиса, Лобановаo, Карева, Христофорова, Кибардинаo) были выдержаны в основном в минорной тональности: какие-то из бригад уже под угрозой развала из-за плохой посещаемости; фабрично-заводские комитеты чрезвычайно бедны и не имеют возможности откликаться на предложения по эстетизации производственных пространств; начальство игнорирует художников; регулярные поездки по городу тяжким финансовым бременем ложатся на членов бригад[1471]. Заявление, поданное бригадиром Кибардиным незадолго до мартовского заседания бюро, отражает настроение художников, вовлеченных в «ударничество»: «Освободите от работы на заводе „Динамо“. Отказываюсь потому, что устал нервно и физически. А кроме того, у меня семья, которую я обязан кормить, и я не хочу, чтобы высохла моя палитра»[1472]. На этом фоне сообщение Модорова выглядело исключением. Оно было выдержано в характерном для него деловом тоне: «Бригада на 1-й Образцовой типографии подписала договор с предприятием до 1 октября с перерывом на летние месяцы. Такой срок мы взяли для того, чтобы всесторонней и глубже изучить производство. Администрация и рабочие чрезвычайно радушно встречают. Нужно оправдать это доверие и доказать делом, что АХР со своей стороны умеет ценить доброе расположение. Так, предполагается переоборудование клуба. На это дело ассигнует местком 40 000 рублей, и такую же сумму они надеются раздобыть в областкоме печатников. Нам следовало бы выделить на это дело своих декораторов. Специфичность производства обязывает построить работу нашей бригады иначе, чем по другим предприятиям. Больше уделить внимания лекциям