Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

влияла на направление политики. С оживлением экономики чиновники стали поощрять усыновление детей городскими жителями. Нетрудоспособных, рабочих, служащих, пенсионеров, ремесленников, членов кооперативов, артели и даже студентов призывали брать детей из детских домов. Городским жителям гарантировали единовременное пособие в размере 50–100 рублей, ежемесячные выплаты в размере 8–15 рублей, 10 %-ную скидку на квартплату и другие налоговые льготы, чтобы покрыть расходы на воспитание ребенка. Детей запрещено было отправлять на работу раньше двенадцати лет[828]. Правила, регулирующие городское усыновление (или патронирование, как его называли), во многом повторяли более раннюю модель, разработанную для крестьянского усыновления. Семьям или частным лицам, нуждающимся в дополнительном доходе, настоятельно рекомендовалось подавать заявления, и все усилия были направлены на то, чтобы предоставить им серьезные денежные стимулы.

На протяжении конца 1920-х годов политика явно отдавала предпочтение семье как недорогой альтернативе государственной опеке. В отличие от Семейного кодекса 1926 года, который стремился сузить круг семейной ответственности, Бранденбургский предложил на сессии ВЦИК в ноябре 1928 года распространить юридическую ответственность за детей на приемных родителей, если родные родители умерли или не в состоянии обеспечить надлежащее воспитание. Учитывая большое количество разводов и повторных браков, его предложение затронуло бы значительное число семей. Он также предложил, чтобы в случае смерти родителей или опекунов ребенка, оставивших наследство, наследник был вынужден содержать их детей. В обоих предложениях ВЦИК стремился уменьшить ответственность государства, расширив определение понятия «семьи» и ее обязательств[829].

Если раньше отстаивалось превосходство государства над семьей в воспитании детей, то теперь все усилия были направлены на то, чтобы побудить родителей не допустить превращения детей в подопечных государства. В циркуляре Наркоматов здравоохранения и юстиции от 1927 года утверждалось, что матери, отказавшиеся от своих детей, не обязательно должны быть лишены родительских прав, поскольку детские дома уже сильно переполнены. Государственная помощь нуждающимся матерям выглядела предпочтительнее, чем помещение младенцев и детей в государственные учреждения, которые отличались высоким уровнем смертности. Если мать не в состоянии обеспечить уход за ребенком, его следует отдать в приемную семью, которая будет получать помощь за свои усилия. Циркуляр требовал ужесточить уголовное наказание за отказ от ребенка, а также обязать родителей платить за детей, помещенных в государственные учреждения. В нем отмечалось, что суды должны подключиться к борьбе с беспризорностью, активно разыскивая отцов, отказывающихся платить алименты и содержание. Наркомат здравоохранения предписал своему отделу материнства и младенчества (ОММ) организовать большое количество юридических консультаций для информирования женщин об их законных правах. В мае 1927 года Верховный суд постановил, что родители, бросившие своих детей возле детских домов, подлежат уголовному преследованию, а с мая 1930 года аналогичные санкции грозили родителям, бросившим своих детей в клиниках ОММ после того, как они доставили их туда на лечение[830].

Используя смесь побуждений и угроз, чиновники прилагали все усилия, чтобы уменьшить финансовое бремя государства, заставить родителей содержать своих детей и сохранить семейные узы. Хотя акцент делался в основном на краткосрочных, предохранительных мерах, отцовская и семейная ответственность начинала становиться важной проблемой. Однако до сих пор все меры носили административный характер: практические по своей направленности, они вытекали непосредственно из конкретных потребностей в снижении переполненности детских домов и младенческой смертности и решении проблемы беспризорности. Они не сопровождались массовой идеологической кампанией по возрождению традиционных семейных уз. Социальные работники, судьи и другие чиновники занимались повседневной работой по восстановлению семьи, но они все еще разделяли официальную приверженность ее постепенному «отмиранию». Их позицию четко сформулировал социолог С.Я. Вольфсон в своей главной работе, опубликованной в 1929 году. Вольфсон писал, что в настоящее время государство вынуждено использовать семью в качестве «вспомогательной социальной формации», даже если оно лишает семью ее социальных функций. Таким образом, государство занимает «позицию компромисса, обусловленного необходимостью использовать эту общественную ячейку»[831].

Женщины и наемный труд

В 1928 году партийное руководство приступило к масштабным усилиям по коллективизации сельского хозяйства и индустриализации экономики. В течение следующих десяти лет страна претерпела коренные изменения: миллионы крестьянских мужчин и женщин устремились в города и новые промышленные центры, чтобы стать наемными работниками. В период с 1928 по 1937 год 6,6 миллиона женщин стали работать в промышленности и сфере обслуживания[832]. Характерные для НЭПа социальные отношения изменились драматически и необратимо.

Однако на первых порах стремление к индустриализации мало повлияло на долю и положение женщин в рабочей силе. Первый пятилетний план был запущен в 1927–1928 годах, и, хотя он сразу же открыл новые перспективы для мужчин, женщинам он предоставил меньше возможностей. Вплоть до 1930 года женщины составляли примерно ту же долю (28 %) рабочей силы, что и в 1923 году. В 1929–1930 годах их доля на заводских рабочих местах даже сократилась. Это падение отражало то, что план уделял чрезвычайное внимание развитию тяжелой промышленности, где женщины были представлены слабо[833]. Например, в металлургической промышленности к 1931 году женщины еще не вернули себе ту долю в рабочей силе, которую они занимали в 1920 году[834]. На протяжении большей части Первой пятилетки женщины оставались обособленными в традиционно женских отраслях: в начале 1930 года их доля в штате электростанций, в горнодобывающей и топливной промышленности, металлургии и машиностроении стабильно держалась на уровне менее 8 %. Они по-прежнему доминировали в таких отраслях, как текстильная, швейная, пошив одежды, резиновая и спичечная[835]. Один из убежденных сторонников женской занятости с разочарованием отметил, что, несмотря на растущую потребность в квалифицированной и неквалифицированной рабочей силе в 1929 году, женщины вливались в ряды рабочей силы «со скоростью улитки»[836].

Несколько экономистов выразили обеспокоенность тем, что Первый пятилетний план был направлен на ущемление интересов женщин. Одна из них опасалась, что упор на тяжелую промышленность подорвет долю женщин в производстве. Критикуя приоритеты плана, она утверждала, что «стабильное положение женского труда возможно только при общем бурном подъеме всей нашей промышленности»[837]. Другие экономисты с опасением отмечали, что формула Госплана (государственной плановой комиссии), предусматривающая привязку заработной платы к производительности труда, окажет негативное влияние на женщин, которые были сосредоточены в более отсталых и менее производительных отраслях. Еще один экономист предложил справедливо распределить излишки, полученные в результате роста инвестиций и производительности в тяжелой промышленности, между всеми работниками, а не только высококвалифицированными специалистами приоритетных отраслей[838].

Эти радикальные критические замечания в адрес избранной модели индустриализации мало повлияли на планирование. В любом случае, они вскоре стали излишними из-за массового притока женщин во все отрасли промышленности осенью 1930 года.