Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

с новой суммой, назначенной судьей. На очередной призыв к прокурору области пришел ответ, что место жительства Никитина теперь неизвестно, хотя по документам он продолжал работать и жить в совхозе. Тогда был подан иск к директору совхоза. Спустя два года после первого обращения в суд Анна ждала суда и над мужем, и над его работодателем, пока ее дети продолжали страдать из-за нехватки средств[817].

Успех Никитина в обходе решений судьи, его сговор с работодателем, неэффективность суда, разочарование Анны и страдания детей отражали картину, повторяющуюся в тысячах дел каждый год. В 1934 году через народные суды прошло 200 000 дел об алиментах[818]. Проблемы с исполнением решений вызывали растущее недовольство как среди женщин, так и среди работников суда.

Устойчивость беспризорности

Казавшаяся неразрешимой проблема беспризорности приводила к постепенному отступлению от политики государственного воспитания детей, и кульминацией этого отступления стал декрет 1926 года, легализовавший усыновление. Этот указ принес некоторое облегчение переполненным детским домам, но не положил конец беспризорности. Даже когда экономика вернулась к довоенному уровню, бездомные и беспризорные дети продолжали бродить по улицам. По мере того как социальные связи между беспризорностью, матерями-одиночками, разводами и беспечностью мужчин становились все более очевидными, государственные органы делали все больший акцент на ответственности семьи. Именно беспризорность привела к этому сдвигу в политике как никакой другой социальный фактор.

В 1927 году в государственных учреждениях находилось около 190 000 детей, а на улицах – от 95 000 до 125 000[819]. На улицах можно было встретить сирот из бедных и безземельных крестьянских семей, детей батраков, работавших летом пастухами, детей из многодетных, обедневших семей и детей матерей-одиночек, безнадзорных детей, беглецов из детских домов[820]. Пятый Всероссийский съезд Отдела народного образования (ОНО) отмечал, что на тот момент основными источниками беспризорности и преступности среди несовершеннолетних стали уже не голод и недоедание, а «распад старой жизни и постоянное отсутствие какой-либо устойчивой формы новой жизни»[821]. Ужасы голода постепенно уступили место менее драматичным последствиям бедности и распада семей как основным источникам беспризорности.

Всесоюзное совещание по вопросам борьбы с детской беспризорностью, состоявшееся в апреле 1927 года, подтвердило, что беспризорность по-прежнему носит «массовый характер» в силу «экономических и бытовых условий». Заключительные резолюции совещания отражали преобладающую политику в отношении беспризорников, подчеркивая необходимость предохранительных мер, включая «усиление ответственности родителей за воспитание детей», очистку улиц от беспризорников и подготовку их к труду путем создания мастерских и программ трудового обучения в детских домах[822]. Акцент на предохранение выявил большее осознание связи между беспризорностью и распадом семьи, а также более сильное стремление к сохранению семейной ячейки.

В июне 1927 года ВЦИК и СНК приступили к реализации амбициозного трехлетнего плана, направленного на окончательное искоренение беспризорности. В соответствии с резолюциями, принятыми на Всесоюзном совещании по вопросам борьбы с детской беспризорностью двумя месяцами ранее, план предусматривал профессиональное обучение, перевод подростков в интернатах на производительный труд, увеличение помощи матерям-одиночкам и предоставление рабочих мест безработным подросткам. План предусматривал выделение 80 рублей в год на каждую мастерскую, в которой работает подросток, увеличение числа детей дошкольного возраста, направляемых на платное воспитание, создание общежитий для матерей-одиночек. Местным исполнительным комитетам поручалось разработать дополнительные экономические стимулы для поощрения усыновления детей крестьянами.

План выражал агрессивное стремление сократить число детей в государственных учреждениях. В нем ставилась задача в период с 1927 по 1929 год отправить из детских домов 68 000 детей, в основном подростков: 22 000 – в крестьянские семьи, 25 000 – на фабрики и в мастерские, 21 000 – к родителям, которые должны были получить материальную помощь. План предусматривал ряд мер по оказанию помощи матерям-одиночкам в сохранении семьи, включая временную государственную помощь. Уделяя особое внимание платному воспитанию и помощи семьям, план выявлял скрытое официальное предположение о том, что семья может заботиться о детях более эффективно, чем государство[823].

Согласно местным отчетам, план успешно сократил число детей на улицах. К октябрю 1928 года их число уменьшилось с примерно 125 000 до менее чем 10 000. Однако в письме Деткомиссии отмечалось, что местные чиновники склонны преувеличивать снижение, заявляя о маловероятном сокращении с 1500 до 720 беспризорников в Курской губернии, с 2000 до 450 в Орловской и с 12 000 до 4000 на Северном Кавказе[824]. Хотя достоверных данных нет, оценки указывали на огромные перемещения тысяч детей с улиц в детские дома и из детских домов на рабочие места, в семьи и на платное воспитание. Учитывая сохранявшуюся в конце 1920-х годов безработицу среди несовершеннолетних и ограничения на количество подростков, которые могли быть приняты на фабрики или в кооперативы, большинство беспризорников должны были быть отправлены в крестьянские семьи или возвращены обедневшим родственникам.

По мере того как центр усиливал давление, чтобы убрать детей с улиц, между центральными властями и местными нарастала тайная война. В апреле 1928 года Центральный комитет партии дал местным центральным комитетам строгое указание очистить улицы от беспризорников и следить за тем, чтобы дети не возвращались в свои прежние места жительства. Однако в 1930 году, согласно информации Деткомиссии, детские дома все еще находились «в чрезвычайно трудном положении», поскольку местные чиновники продолжали интерпретировать указания из центра как разрешение на закрытие детских домов. Они переводили дома в неприспособленные здания, из одного города в другой и из городов в сельскую местность. Деткомиссия отмечала, что многие дома находились в местах, не отвечающих санитарным нормам, а ассигнований на питание, обучение и присмотр за детьми было «совершенно недостаточно»[825].

Политика усыновления крестьянами оказалась плохой заменой хорошо финансируемым детским домам. Поступали многочисленные жалобы: на то, что семьи эксплуатировали детей и не разрешали им посещать школу; на то, что государство не обеспечивало последующего контроля; на то, что суммы, выделяемые на содержание детей, были слишком малы[826]. Дети, усыновленные зажиточными крестьянскими семьями в поисках дополнительной рабочей силы, эксплуатировались «самым бессовестным образом». Некоторые дети убегали и становились батраками, другие уходили в города. Один из членов суда отметил, что несколько обманутых и возмущенных беспризорников в его округе подали иск о компенсации за свой труд в хозяйстве двора. Суд признал обоснованность их требований, но был вынужден придерживаться постановления об усыновлении 1926 года, которое лишало усыновленных права на заработную плату или выдел (движимое имущество). В свете этих дел член суда призвал правительство отменить закон об усыновлении[827].

Однако критика усыновления крестьянами мало