Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

для «отмирания» семьи и освобождения женщин становились все более благоприятными. Одна из активисток искренне писала: «Чтобы вовлечь эти миллионы новых работниц в социалистическое строительство, необходимо перестроить жизнь на социалистических началах, освободив женщин от домашней работы и ответственности за детей»[852]. Ее высказывания отражали новый климат времени.

Градостроители с энтузиазмом разрабатывали эскизы новых городов и жилых центров. В одном из проектов предлагались одноместные передвижные жилые помещения, напоминающие гигантские капсулы, в которых должны были жить «освобожденные» члены бывших семей. Фредерик Старр отмечает, что в огромных новых промышленных городах «уже входило в практику обобществление по необходимости», в основном из-за нехватки жилплощади. По его мнению, планировщики-утописты «вполне обоснованно пришли к выводу, что семья действительно стала институтом прошлого», учитывая быстрый рост женской занятости, снижение рождаемости среди городских женщин и центробежное давление трудовой мобильности на семейную жизнь. Планировщики утверждали, что социализация домашней работы более экономична и эффективна: затраты будут компенсированы новой, возросшей производительностью труда женщин[853].

Крупская говорила о необходимости создать условия, чтобы жизнь «не давила людей, а помогала бы им жить по-человечески». Ставя во главу угла нужды женщин, она предупреждала, что экономика была лишь одной из областей, в которых будет строиться социализм. Она подчеркивала необходимость создания «материальных предпосылок для коллективизации быта» и «для раскрепощения женщины от домашнего рабства»[854]. Сталин говорил о преимуществах коллективизации в обращении к женщинам, и бесчисленные сельские активисты подхватили его слова. Разрушив патриархальное домашнее хозяйство как основную производственную единицу, коллективизация предлагала радикальную перестройку сельской жизни, которая освободила бы женщин от многовекового гнета. Механизация, повышение производительности труда, индивидуальная заработная плата или кредиты, социализация домашнего труда создавали новую материальную базу для освобождения женщин в деревне. Наконец-то деревенская и городская семья «отомрет».

Однако новый энтузиазм в отношении освобождения женщин, вызванный радикальными преобразованиями в экономике, оказался недолгим. Хотя безработица исчезла, количество детских садов увеличилось, а возможности для получения образования и профессиональной подготовки расширились, обещание женской независимости так и не было выполнено. В результате стратегий накопления, характерных для первого и второго пятилетнего плана, в 1937 году женщины остались почти так же зависимы от семейной ячейки, как и 10-ю годами ранее. Коэффициент зависимости сократился с выходом женщин на рынок труда, но фактическая зависимость от семейной ячейки не уменьшилась. В период с 1928 по 1932 год реальная заработная плата упала на шокирующие 49 %. В результате реальный доход на душу населения, когда больше членов семьи стали работать, не увеличился, а фактически снизился до 51 % от уровня 1928 года[855]. Другими словами, теперь двое работников работали на зарплату одного. Теперь требовалось два дохода там, где раньше хватало одного. Если мужская «семейная зарплата» поддерживала семейную ячейку, обеспечивая зависимость женщин от мужчин, то стремительное падение зарплат имело аналогичный эффект: индивидуумы полагались на объединенные вклады членов семьи, чтобы обеспечить себе достойный уровень жизни. Семья, как критически заметила Е.О. Кабо в 1924 году, продолжала выполнять важнейшие функции распределения доходов и выравнивания потребления.

За время Второй пятилетки ситуация улучшилась незначительно. Уровень реальной заработной платы падал каждый год в период с 1928 по 1931 год, стабилизировался в 1932–1933 годах, в 1933 году немного вырос, в 1934 и 1935 годах снова упал и оставался стабильным до 1937 года. Соломон Шварц утверждает, что уровень жизни не мог бы упасть еще больше после 1931 года без «полной дезинтеграции экономической жизни». В 1937 году реальные заработки рабочих все еще были намного ниже уровня 1928 года[856].

Вступление женщин в ряды рабочей силы могло быть связано не столько с новыми возможностями, сколько с отчаянной необходимостью компенсировать падение доходов семьи. Возможно, плановики сознательно запустили падение реальной заработной платы для мобилизации резервов женской рабочей силы в городской семье[857]. Хотя необходимо проделать еще большую работу по изучению взаимосвязи между заработной платой и привлечением женского труда, один момент очевиден. Политика заработной платы не способствовала «отмиранию» семьи, а скорее опиралась на семейную ячейку как на эффективное средство эксплуатации труда. В период, который открыто определялся усилением накопления в каждой отрасли и на каждом заводе, именно институт семьи позволял государству извлекать излишки из труда двух рабочих за зарплату одного.

Обеспечение общественного порядка

Вступление миллионов женщин в ряды рабочей силы стало поворотным моментом не только в трудовой, но и в социальной политике. Потрясения первой и второй пятилеток вызвали массовые социальные беспорядки по всей стране. Огромные массы крестьян были насильственно выселены из своих деревень и отправлены в лагеря принудительного труда. Голодные, беспризорные дети, пораженные жестокостями коллективизации и голода, заполонили города. В период с 1932 по 1934 год в советские города прибыло 29 903 000 человек, а выехало 23 947 000[858]. Волны людей прибывали и убывали, предъявляя беспрецедентные требования к обеспечению жильем и другими социальными услугами. Под лозунгами планового социалистического строительства скрывался суматошный диккенсовский мир пьянства, преступности и спекуляции, процветавших среди убогого, переполненного жилья, разбитых семей и нищеты в городах и поселках.

Массовый уход матерей из домов оставил миллионы детей без присмотра после уроков. Живя в тесных, убогих коммунальных квартирах, дети уходили на улицы, где связывались с беспризорниками, которые быстро приобщали их к искусству мелкой преступности. Феномену безнадзорности стали уделять больше внимания, по мере того как милиционеры, судьи, педагоги и социальные работники все больше сталкивались с последствиями бедности и небрежения.

Дети, которых власти забирали с улиц, рассказывали личные истории о распавшихся семьях, пьяных отцах, разводах и беспризорности. Они описывали районы, где грань между рабочим классом и преступным миром была размыта. Матери посылали своих детей просить милостыню; воры постарше учили уличных детей очищать чужие карманы[859]. «Дом» часто был «очагом пьянства и разврата»[860], тесным углом комнаты, которую делили многие люди. Один 13-летний подросток, неоднократно арестованный за кражи, нагло объяснял: «Отец работает дворником, но где – не знаю, потому что мало бываю дома, а все больше шляюсь по базару и улице. Учиться не учусь нигде и не работаю, а занимаюсь квартирными кражами». Другой 13-летний подросток, арестованный за грабеж, сказал: «Мать – инвалидка, живет на пенсию, занимаюсь кражами, так как я просто к этому привык». Еще один подросток сказал: «С отцом своим я не живу примерно месяца два, потому что он женился на другой; после смерти моей родной матери жить стало плохо, и я решил из дому уйти. Живу где придется, занимаюсь кражами, чтобы пропитать самого