Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

себя». Еще один 13-летний подросток объяснил: «Кражами меня заставляло заниматься то, что мой брат Павел меня выгнал, и мне негде жить и не на что существовать»[861].

Дети, арестованные милицией в Москве в 1931 году, например, представляли собой именно такую смесь сирот и безнадзорников. С января по июль милиция собрала 4654 ребенка и отправила их в четыре приемника-распределителя в Московской области. Дети делились почти поровну на беспризорников и безнадзорников. Подавляющее большинство составляли мальчики в возрасте от 10 до 14 лет. Около половины происходили из семей рабочего класса и примерно треть – из крестьянства. Более половины (55 %) были беглецами из детских домов. Большинство детей провели на улице недолго: около 40 % – менее месяца, четверть – менее полугода. Около 30 % жили на улице более года. Более трети детей сказали, что живут на улице, потому им не нравится в детских домах; чуть более четверти сослались на тяжелые семейные обстоятельства[862].

По данным другого исследования, 59 % подростков, впервые осужденных за преступления, жили в семьях. Из тех, кто уже имел опыт криминальной деятельности, 44 % жили с семьями, а 47 % были беспризорниками. В Киеве статистика была похожей: 59 % арестованных подростков имели хотя бы одного родителя, 41 % были сиротами. Здесь более половины были выходцами из крестьянской среды[863].

Феномен безнадзорности был признан уже в 1927 году, когда Наркомат просвещения (НКПрос) принимал меры по борьбе с безнадзорными детьми и уличными хулиганами. Нацелившись на рабочие районы, заводские поселки и сельскую местность как на наиболее проблемные места, наркомат предписал общественным организациям обеспечивать внешкольные занятия для детей и дискуссионные группы по воспитанию детей для родителей. Однако в начале 1930-х годов стали приниматься все более жесткие меры против уличных детей, беспризорников и безнадзорников. В 1931 году милиция, получив приказ очистить городские улицы, собирала детей в огромные сети и отправляла их в приемники-распределители и местные комиссии по делам несовершеннолетних (комонесы). Два больших рейда по Москве летом этого года ненадолго очистили улицы, но дети вскоре вернулись обратно. Приемные пункты, превращенные во временные жилища для детей, ожидающих помещения в детский дом, были ужасно переполнены. В детских домах уже собралось больше детей, чем они могли содержать. Они логично отказывались принимать новых. В Даниловском монастыре, переоборудованном под приемный пункт, на площади в 300 квадратных метров проживало 300 детей. Дети спали бок о бок на сыром и грязном полу. Социальный работник монастыря признавал: «Это тюремный режим. Здесь нет ни политической, ни воспитательной работы, ни профессиональной подготовки». По данным Московского отдела народного образования (МОНО), в области насчитывалось 240 приемных пунктов, в которых содержалось 17 274 ребенка. Чиновникам никак не удавалось найти для них постоянное место жительства. Детские дома были в упадке, в них не хватало посуды, столов, табуреток, скамеек, кроватей. В доме Ленина дети спали по двое и по трое на одной кровати и ели по пять-десять человек из одной миски. В другом доме у половины детей не было обуви. Санитарные условия во многих домах были плачевными[864].

После чистки в Москве летом 1931 года сотрудники МОНО, отчаявшись уменьшить переполненность приемных пунктов, направили около 1000 детей в Наркомат юстиции. В мрачном предвестии будущего уголовная юстиция взяла на себя работу, с которой не справлялись органы социального обеспечения. К концу сентября в отчете Московского совета отмечалось, что на улицах находится около 2000 детей. В октябре очередная чистка показала, что эта цифра слишком мала: было выловлено 2811 детей, 400 из которых были направлены в Наркомат юстиции для привлечения к уголовной ответственности. Около половины детей, собранных милицией, были в возрасте от 8 до 16 лет; около трети – от 16 и старше. Многие из них прибыли из Сибири и Украины, беженцы от коллективизации и принудительного переселения. Социальный работник Даниловского монастыря с острым бюрократическим нетерпением заметил: «Мы должны проводить ежедневную чистку улиц Москвы. Мы должны отбирать у родителей детей, которые воруют и постоянно проходят через комиссии. Это необходимо, если мы хотим уничтожить хулиганов и озорников, которые деморализуют детские дома. А для того, чтобы все это сделать, мы должны иметь приемный пункт, который бы работал непрерывно»[865].

В феврале 1933 года Московский исполком и Совет поручили милиции не допускать на улицы, рынки и железнодорожные станции детей-торговцев, попрошаек, акробатов, певцов, чистильщиков обуви. Такие дети подлежали немедленной поимке и отправке в соответствующие органы. Милиция должна была следить за соблюдением «должного общественного порядка» на улицах и в других общественных местах. Категорически запрещались публичные драки, бродяжничество и бесцельное шатание, особенно вблизи железнодорожных станций, рынков, кинотеатров и клубов. Взрослые, использующие детей для попрошайничества или продажи товаров, наказывались штрафом в 100 рублей или тридцатью днями принудительных работ[866].

Хотя милиция легко отлавливала детей, сложности с их размещением и присмотром никуда не исчезали. Комиссиям по борьбе с преступностью среди несовершеннолетних (комонесам) некуда было направлять детей и не было возможности обеспечить порядок. В марте 1935 года состоялось специальное совещание с участием представителей комонесов, Наркомата просвещения, комсомола и судов. Значимость совещания подчеркивалась тем, что его председателем был А.Я. Вышинский, недавно назначенный на должность прокурора СССР (и после Генриха Ягоды, главы НКВД, единственный крупный юридический чиновник с всесоюзными полномочиями)[867]. Мрачный доклад сделал Файшевский, глава московских комонесов. Комиссии были перегружены делами и не могли эффективно справляться с преступностью и рецидивами среди несовершеннолетних. Комонесы продолжали действовать как «вращающаяся дверь» для беспризорников и несовершеннолетних преступников. Районные комонесы, в которых работало не более двух-трех сотрудников, испытывали острую нехватку кадров. Проблемы 1920-х годов – нехватка кадров, недостаток средств, слабые связи с другими социальными и юридическими организациями, ограничения на устройство детей – оставались нерешенными.

Файшевский жаловался, что у комонесов нет «материальной базы для борьбы с преступностью». Несмотря на постоянные потоки писем от местных комиссий в детские дома, попытки устроить детей часто оказывались тщетными. Более того, детские дома не хотели принимать детей, у которых имелись родители. Места в исправительных учреждениях НКВД были ограничены. Последние статистические данные из комонесов свидетельствовали об использовании тех же неэффективных методов, которые применялись в 1920-е годы. Только 4 % несовершеннолетних правонарушителей удалось поместить в детские дома. С подавляющим большинством дело ограничивалось простым предупреждением или беседой[868]. Уличные подростки знали, что у комиссий нет возможности применить наказание более строгое, чем лекция о морали, и вели себя соответственно. Суть, по мнению Файшевского, была в том, что молодых людей, прошедших через комонесы, просто