Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

рождаемости во время войны), и еще большего снижения рождаемости можно было ожидать, когда эти женщины вышли бы на работу[788]. Исследование Струмилина показало, что улучшение материального положения и восходящая мобильность приведут к снижению рождаемости.

Данные по бракам, рождаемости, абортам и социологии пациентов, делающих аборты, в совокупности дали однозначный ответ: во-первых, рождаемость падает и будет падать в будущем, а во-вторых, российские матери на протяжении своей репродуктивной жизни неоднократно прибегают к абортам, чтобы ограничить размер своей семьи.

Чиновники полагали, что падение рождаемости можно остановить, введя уголовную ответственность за аборты. Это предположение резко отличалось от прежней точки зрения государства, которое считало, что криминализация мало что может сделать для изменения сложных социальных условий, заставляющих женщин идти на аборт. Однако к 1936 году чиновники отказались от мысли о бесполезности репрессивных мер. Теперь они придерживались суровых взглядов юриста, который провозгласил: «Проект закона правильно предлагает применять уголовную репрессию к лицам, понуждающим женщину к производству аборта»[789].

Закон 1936 года спутал используемый женщинами метод ограничения рождаемости в браке (легальный аборт) с их мотивами. Государство полагало, что, лишив женщин метода ограничения рождаемости, оно также устранит их мотивацию. Статистика вскоре доказала, что это убеждение глубоко ошибочно. Криминализация уничтожила возможность легального аборта для сотен тысяч женщин, но она так и не смогла убедить женщин вернуться к практике деторождения патриархальной крестьянской семьи. В итоге государству не удалось существенно повысить уровень рождаемости. Запрет привел к немедленному росту, но он продлился всего несколько лет. К 1938 году рождаемость снова начала падать, а к 1940 году она вернулась к уровню 1935 года, до введения запрета на аборты[790].

Несмотря на запрет, частота абортов оставалась высокой. В Москве на 1000 человек приходилось 9,7 абортов в 1925 году, 15,8 в 1926 году и 12 в 1939 году[791]. В городах России их было 6,1 в 1926 году, 9,6 в 1938-м и 10,8 в 1939-м. А в сельской местности – 0,3 в 1926 году и 1,3 в 1939-м[792]. Таким образом, к 1939 году, несмотря на запрет, частота абортов была выше, чем в 1926 году в период легализации. Многие из абортов, сделанных после 1936 года, были «чисткой», которую врачи проводили для женщин, поступивших в больницы с кровотечением после нелегальных операций. По оценкам одного демографа, после 1936 года только 10 % всех абортов, сделанных в больницах, были легальными абортами, произведенными по медицинским показаниям. Остальные 90 % составляли аборты, которые начались вне больницы: 30 % – нелегальные аборты и 60 % – непроизвольные выкидыши[793]. Однако любая женщина, обратившаяся в больницу после 1936 года, с большой неохотой призналась бы в незаконном аборте, и вполне вероятно, что процент нелегальных абортов, с последствиями которых имели дело в больницах, был гораздо выше. После 1936 года врачи наблюдали огромный рост числа женщин, страдающих от инфекций, перитонита, перфорации, кровотечений, хронических воспалений, сепсиса, бесплодия и других осложнений. Смертность от нелегальных абортов резко возросла. Проведенное в 1960-х годах исследование 1000 женщин в менопаузе показало пугающую распространенность нелегальных абортов после декрета 1936 года. Детородный возраст многих из этих женщин совпал с периодом запрета. Из способных к зачатию женщин только одна треть рожала детей, но никогда не делала абортов. Около 5 % делали аборт при каждой беременности, а более 60 % рожали детей и делали аборты. Среди женщин, делавших аборты, 28 % шли на это 1 раз, 23 % – 2 раза, а 49 % – 3 раза и более. В среднем у способной к зачатию женщины было около пяти беременностей, три из которых заканчивались абортом[794].

В конечном итоге репрессивные меры оказались бесполезными как для повышения рождаемости, так и для искоренения абортов. Нелегальные аборты не исчезли даже в период легализации, и многие женщины, несомненно, вернулись к подпольной практике готовых прийти на помощь врачей, акушерок и повивальных бабок. Данные убедительно свидетельствуют о том, что снижение рождаемости в 1938 году было связано с успехом в расширении женщинами сети нелегальных абортов[795]. В отсутствие надежной контрацепции женщины продолжали использовать аборты, пусть и нелегальные, в качестве основного метода контроля рождаемости. И в результате они страдали, болели и умирали.

8

Пересмотр видения: Воскрешение семьи

Точно так же, как то, как я ем, как я пью, как я сплю и как я одеваюсь, есть мое личное дело, так и мое общение с лицом другого пола тоже есть мое личное дело[796].

Август Бебель, 1879

Нужно покончить с анархическим взглядом на брак и деторождение как на исключительно частное дело[797].

P. А. Красиков, заместитель председателя Верховного суда, 1936

Запрет абортов в июне 1936 года сопровождался кампанией по дискредитации и искоренению либертарианских идей, которые определяли социальную политику на протяжении 1920-х годов. После ратификации Семейного кодекса 1926 года проблемы, связанные с разводами, алиментами, нестабильностью семей и беспризорностью, продолжали нарастать. Процесс насильственной коллективизации породил новые потоки бездомных, голодающих детей, а стремительная индустриализация подвергла семью новым страшным испытаниям. По мере того как в конце Первой пятилетки женщины вливались в ряды наемных работников, пресса все чаще обращала внимание на новое явление – оставшихся без присмотра детей («безнадзорность»). К 1935 году государство начало жестко пресекать преступность среди несовершеннолетних и детей улиц. В 1936 году юристы отказались от многих своих прежних идей и, полностью сменив идеологию, требовали укрепления и стабилизации семьи. Облекая новую политику в популистский призыв к социальному порядку, партия пересмотрела прежнее видение социальных отношений в пользу новой опоры на массовые репрессии. Доктрина «отмирания», некогда занимавшая центральное место в социалистическом понимании семьи, закона и государства, была предана анафеме.

Алименты и развод

Новый Кодекс о браке, семье и опеке стал законом в январе 1927 года. Сторонники нового кодекса утверждали, что закон должен отражать жизнь, но уже через год стало очевидно, что жизнь также отражает закон. Новый кодекс сразу же повлиял на количество разводов по всей стране. Число разводов, и без того весьма значительное, увеличилось в 1926–1927 годах в европейской части СССР с 1,6 до 2,7 на 1000 человек. В сельской местности коэффициент разводов увеличился с 1,4 до 2,0, а в городах – вдвое, с 2,9 до 5,8[798]. В городах Центрально-промышленного района, куда входила Москва, показатель разводов увеличился более чем в два раза (с 3,0 до 7,2), а в