Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

надеждой «прозвучать» за пределами Отечества и одновременно заработать на продаже картин. Первоначально делалась ставка на экспозицию, в которой будут только ахровцы. У Модорова отобрали для нее восемь картин: «Пейзаж Азербайджана», «Нефтяные промыслы», «Калинин среди крестьян», «Самоед Басманов», «Самоедская семья», «В избе-читальне», «На Севере у самоедов»[1433] и «Летний праздник на Печоре», превратившийся в визитную карточку художника. Однако план, согласно которому АХР предстал бы перед заграничным зрителем в полноте и исключительности, снова провалился. Художественно-промышленная выставка экспонировала 227 произведений, из которых лишь 65 (по каталогу) принадлежали ахровцам. И. Э. Грабарь писал из Кёльна в Москву о коллизии, связанной с участием АХРа в немецкой выставке: «<…> Хуже всего вышло с АХРом. Когда в прошлом году в Москву приезжал заместитель Oberburgermeister Кёльна Bonner, он широким жестом пригласил ахрровцев, выставку которых видел на Тверской[1434], в Кёльн. Те и прислали 240 вещей. Повесили тут только 80. Тихомиров (художник АХРР – председатель, приехавший от них сюда, кто говорит по-немецки) взвыл, а за ним и полпредство в Берлине, ибо 24 огромных холста были после долгих колебаний даны из Музея Красной армии. А здешние музейщики и художественные круги говорят, что надо живопись ставить, а не сюжеты. Да тут еще всё левого направления, даже левейшего. Натурально скандал. Еще не знаю, чем кончится. 6 вещей наконец сегодня согласились довесить…»[1435] В свою очередь, представитель АХРа Тихомиров рапортовал с места событий, что «большой успех имеют» Пермякова, Кацман, П. Котов, Радимов, Герасимов, Соколов-Скаля, Ряжский, Чашников, Юон, Крайнев, Дейкин, «отчасти» – Перельман и Тихомиров. «Очень нравится Модоров „Праздник на Печоре“»[1436]. Несмотря на то что Модоров нравился «очень», заявок на покупку его вещей не поступило – так же как и на картины товарищей-ахровцев[1437]. Надежды на коммерческий успех заграничной выставки провалились.

Федор Модоров. Октябрьские торжества на Севере. 1929. Из собрания Государственного центрального музея современной истории России

Каталог выставки ACHR. Auf der Ausstellung. Кёльн. 1929. Из архива автора

Вернувшись к рутине домашних дел, стороны внутриахровского противостояния во второй половине 1929 года вполне отдались дискуссии. Молодежь наступала – ветераны отбивались. Положение последних выглядело незавидным: продолжавшийся приток в Ассоциацию вхутеиновцев обеспечивал им большинство в руководящих органах, издательстве и ряде секций, в первую очередь производственных. Молодые стремились захватить все командные высоты, не упуская любую возможность ослабить позиции противника. Хотя главной целью был Кацман, вели подкоп и под других. Неожиданно сильным раздражителем для них оказался Митрофан Греков. Я. Цирельсон с сожалением говорил в своем кругу: «Жаль, что у Грекова нет грехов по религиозной линии, – его можно было бы ликвидировать в два счета»[1438]. Этот способ позднее апробировали на старом ахровце Горелове, «вычищенном» за то, что в 1927 году он расписал церковь[1439]. Чтобы предъявить идеологические претензии, нужен был только повод.

Евгений Кацман «подставился» осенью. По его свидетельству, в предыдущие месяцы «в АХР циркулировали тревожные слухи о намерениях некоторых товарищей из руководящего ядра удалить из организации бо́льшую часть старых ее членов, отведя из руководящих органов старых активистов»[1440]. Ходили разговоры об отделении от Ассоциации ее главного актива, издательства, где вовсю шло омоложение кадров, которое отцы-основатели больше не могли контролировать. На глубину перемен указывала попытка пригласить к сотрудничеству заклятого врага героических реалистов Абрама Эфроса[1441]. Когда все это началось, Модоров счел за лучшее оставить работу в издательстве. Е. Кацман самоустраниться не мог – не такой у него был характер. Он сам шел в расставленные ему сети, опубликовав в ахровском журнале «Искусство в массы» статью с обличающей характеристикой своих противников[1442]. Признавая вхутеиновцев идейными носителями революционного пафоса, художник указывал на их слабую профессиональную подготовку и зараженность «измами»[1443]. Никогда не уклонявшийся от прямых столкновений с оппонентами, Кацман явился 2 октября на открытое партийное собрание издательства и услышал много уничижительной критики в адрес АХРа. Особенно усердствовал новый секретарь партячейки Иван Енчеликo. Последней каплей, переполнившей чашу терпения Кацмана, стало очень резкое выступление Антонова. Солидаризируясь с молодежью, заведующий издательством говорил о художниках, не выбирая выражений. Называл их халтурщиками, вредителями, даже подлецами… Полемика развивалась в контексте определения дальнейшей судьбы издательства. Александр Антонов и большинство участников собрания приветствовали перспективу национализации[1444]. Для Кацмана подобная постановка вопроса не была новостью, но он возразил, «что не в этом подвале нужно решать такие вопросы», а надо подняться «в верхние этажи». Его слова интерпретировали как антипартийное заявление, сделав историю публичной с помощью статьи Енчелика в газете «Рабочая Москва»[1445]. Материал назывался «Враждебные „художества“ художника Кацмана». И хотя Кацман, извинившись, быстро дал задний ход, оппоненты поставили вопрос о лишении родоначальника Ассоциации всех ахровских постов[1446]. Особенно болезненным стало исключение из состава редколлегии новорожденного журнала «Искусство в массы», идею которого он вынашивал несколько лет[1447]. Сторонники Кацмана – Перельман, Радимов, В. Журавлёв – пытались защищать товарища, уличая его нахрапистых противников в рабском подражании Матиссу, экспорте идей ЛЕФа и эклектизме монументалистских опытов, но голоса их звучали слабо, а вскоре и вовсе сошли на нет.

С 8 по 13 декабря 1929 года состоялся III пленум Центрального совета АХРа, закрепивший результаты ползучего переворота, осуществленного молодой сменой. Федор Модоров участвовал в работе пленума с правом совещательного голоса[1448]. Последнюю надежду на коррекцию возобладавшего в организации курса ветераны связывали с выступлением представителя Главискусства Беспалова[1449]. Каково же было их удивление, когда чиновник Наркомпроса по всем линиям поддержал ахровскую революцию. Выдвинутые им политические тезисы оспаривать не приходилось, включая предсказание АХРу о продолжении внутренней борьбы, которая «может быть жестокой»[1450]. Все это содержалось в газетных передовицах. Поразила трактовка Беспаловым формальных вопросов художественного творчества. Маяковский в тот год сокрушался, что «правое искусство наступает густо»[1451], а художники, олицетворявшие «правую опасность», у себя дома из уст государственного чиновника слушали практически лефовскую критику. Беспалов говорил: быть «регистраторами» примет новой жизни уже недостаточно даже для того, чтобы называться «попутчиками», не нужно держаться за абсолютную понятность – нужен новый язык, новые формы; государство будет поддерживать поиск и экспериментаторство…[1452] Многим могло показаться, что в образе оратора явился призрак деятеля из отдела ИЗО Наркомпроса, громогласно утверждая приоритет производственного искусства и толкуя об устарелости станковизма.

Легко представить, как на это еще несколько месяцев назад отреагировал бы Кацман. Теперь же он ограничился публичным покаянием, а Перельман выступил с самокритикой и критикой тех, кто разделял позицию Кацмана, – Радимова, Иогансона, В. Журавлёва, Тихомирова, Нюренберга, Пшеничникова[1453], [1454]. Правда, этого уже было недостаточно. Яков Цирельсон сделал