Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

— Завтра в шесть вечера смотрю твой гараж, — решил я. — Если там то, о чём я думаю, в ночь на пятницу повезём твои вещи на торги, и ты сам увидишь, кто их покупает. Деньги тебе, магазину комиссия, как со всех сдатчиков. Кому отдать, скажу я, а ниже какой цены не отдавать, решим до того, как ты подпишешь доверенность.

— Ночью? Торги? — Эдик дожевал пирожок и почесал затылок под кепкой. — Ночью у нас только на вокзале торгуют, и то пирожками. Ладно, на торги так на торги. Продавать стану, когда покупателя живьём увижу. А на торгах-то взвешивать будут?

— Взвешивать не надо, — ответил я. — На торгах цену покупатели скажут.

Глава 20

В четверг я до трёх отсыпался после смены, а ровно в шесть вечера подошёл к шлагбауму гаражного кооператива «Мотор» на Эльмаше. Солнце село ещё до пяти, мороз щипал уши, и снег под ботинками скрипел на всю округу. Где-то в рядах меня ждал Эдик Сысолятин. Вчера на крыльце Дома быта он рассказал, что с субботы разбирает у себя в гараже вещи со странностями, и я договорился прийти посмотреть их к шести. Гараж в «Моторе» Эдику был удобен: Эльмаш ему по дороге из Берёзовского.

Открытые торги выпадали на ночь на пятницу, и на них мне впервые предстояло встать за кафедру. Моя пятая ступень называется «Вести чужой лот». Это значит, что я веду на торгах вещь за хозяина, который плашек не видит, и за каждое слово в её листе отвечаю этой ступенью. Лот у меня пока был один, ходики Дерябина. А к Эдику я шёл за лотами на эту ночь и предвкушал смотр всю дорогу.

Сторожка у шлагбаума когда-то была ларьком приёма посуды, и над окошком сквозь краску до сих пор проступало «ПРИЁМ СТЕКЛОТАРЫ». Через этот ларёк ходил на Аукцион Пётр Ильич Грачёв, пока в августе из окошка не увезли счёты. Счёты были привратником, то есть проснувшейся вещью, на которой держалась его дверь. Ключ от этой двери у Хранительницы Надежды Аркадьевны теперь лежит тусклым, среди ключей от умерших дверей.

Свет в окошке был погашен. У тёмного стекла стоял старик в шляпе и сером пальто, и я узнал его сразу. Девять дней назад я застал его у этого же окна, и в тот вечер отсюда его увезла скорая. Рядом в ватнике и валенках топтался сторож со связкой ключей и кивнул мне, как знакомому.

— Каждый вечер так, — вполголоса объяснил сторож, когда я поравнялся со шлагбаумом. — Я его в тот раз за выпившего держал, до сих пор неловко. А он как из больницы вернулся, так и ходит. Зову погреться — не идёт. Постоит, попросит свет погасить. Гашу, мне не жалко. А после до подъезда его веду. Живёт-то он через два дома, а в первый вечер свернул не туда, я его в чужом дворе нашёл. Путает теперь дорогу, один не дойдёт.

Свет дед просил гасить не просто так. Коридор на Аукцион открывается в стекле в полночь и только в темноте. Про темноту Грачёв помнил крепче собственного адреса, а про полночь, видно, забыл. Но счёты увезли, привратника не стало, и проход на Аукцион в этом стекле больше не открывался. Вернуть старику его дверь я не мог. Но ведь это не значит, что ему больше ничем нельзя помочь. Чем именно, я пока не придумал. Я кивнул сторожу и пошёл в ряды.

За шлагбаумом через бокс, а кое-где и подряд стояли пустые гаражи с распахнутыми воротами, и снег намело прямо на голый бетон. Вещи из них вывозили после покойных хозяев по списку Кирилла Андреича из «Ладьи».

Эдик ждал в третьем ряду, у своего белого фургона, и был не в духе. Перчатки с обрезанными пальцами он стянул, дул в кулаки, а телефон держал так, будто собирался им кого-нибудь стукнуть.

— Прялку у меня увели, — сообщил он вместо приветствия. — В Монетном. Бабка, у которой я табуретку брал, к дочке съехала, а у её соседки прялка сама крутится, соседка её боится. Я на субботу договорился, сегодня звоню время уточнить. А соседка мне: вчера днём фургон приезжал, ребята вежливые, наличными, сразу. Всё, говорит, что чудит, забрали, и прялку тоже. Чей фургон — откуда ей знать. Белый, и всё.

Скупщиков по дворам ездит много, но берут они на вес и на глаз, а вещь, которая «чудит», им даром не нужна. Чудеса скупает тот, кто знает про плашки. Скупка «Ладьи» на Ильича будит вещи перебором: что попало под руку, то и пробует, авось проснётся. Фургон у «Ладьи» есть, и люди по всему городу тоже. Непонятно было одно: откуда этот фургон знал про соседку табуреточной бабки.

— Ты остатки куда сдаёшь? — спросил я. — В скупку на Ильича?

— Ну, а куда ещё, они деньги сразу дают. — Эдик замер с телефоном в руке. — Погоди.

— И откуда везёшь, им рассказывал? — уточнил я.

Эдик со злостью натянул перчатку.

— Там у них парень бывает, — признался Эдик, — в верблюжьем пальто, с белой шахматной фигуркой на лацкане. Всё выспрашивал: откуда вещь, из какого посёлка. Говорит, за происхождение цену подниму. Ну я и расписывал: Монетный, Берёзовский, Арамиль, у какой бабки что стоит. Хвастался, дурак, что все места знаю.

Верблюжье пальто с белой ладьёй на лацкане я знал хорошо. Это был Кирилл.

— Это «Ладья», Эдик, — сказал я. — Ты им сам дворы назвал.

Доказательств у меня пока не было, одна догадка, но поставить на неё я был готов. Эдик выругался длинно и с чувством, так что сторож у шлагбаума, наверно, расслышал половину.

— Ну, успела «Ладья» первой к одной прялке, — усмехнулся я. — Так это ещё не победа. Ночью на торгах посмотрим, кто кого. А сейчас показывай, что у тебя в гараже.

Эдик сразу приободрился и, как вчера на крыльце, принялся загибать пальцы: пылесос, клубок, ковёр, мотор. Пятый он загнул бережно.

— Авоську я утром из дома прихватил, для ровного счёта, заодно продать, пока жена в магазин ходила, — пояснил Эдик. — Пять штук, уважаемый! И каждая по-своему чудит. Сейчас сам увидишь!

Он распахнул ворота и щёлкнул выключателем. Под потолком загорелась