Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

интерес города, – отмечает поэт, – вертится вокруг промыслов. Не только интерес добычи и прибыли, а весь интерес внимания, культуры, подъема. <…> Сносятся мелкие отсталые заводики… и вся строительная энергия бросается на расширение, укрепление больших, по последнему слову оборудованных заводов вроде бывшего Нобеля. Вместо… лачуг с паршивым „дымом отечества“ выводятся и растут рабочие поселки, с домами в террасах, с электричеством, на газе. В Разинском, в Романинском и Балаханском поселках уже исчезли чернота и дым. <…> Снимайте галоши, выпустите кончики белого платочка и в кремовых (если хотите) брюках шагайте на сегодняшние промысла»[1390], – призывал Маяковский.

Федор Модоров. Из окна квартиры (Набережная в Баку). 1926. Из собрания А. Ф. Модорова

Федор Модоров. Закатала. Этюд. 1928. Азербайджанский национальный музей искусств

Индустриальная тематика и картины, отражающие колхозное строительство, в изобилии явятся в творчестве Модорова позже, а начальный этап знакомства с Азербайджаном был окрашен прежде всего вниманием к национальным и культурным особенностям Закавказья. Тут и «Баку плоскокрыший»[1391], чаще всего обозреваемый художником с верхней точки[1392], и восточная экзотика[1393], и местные типы[1394]. В таких работах, естественно, сказывался основной инстинкт путешественника, а индивидуальность восприятия проявлялась в сугубом внимании к декоративным деталям. Правда, чтобы довести эти вещи до ума, Модорову никогда не хватало времени, и они оседали в запасниках бакинских музеев или в московской мастерской – «вещи незавершенные и этюдные»[1395]. Начинавшаяся эпоха «бури и натиска» не позволяла ахровским художникам расслабляться, смакуя путевые впечатления. Задачи у них были очень определенные. В 1929–1930 годах Модоров на азербайджанской почве сполна отдал дань социально-политической злободневности, о чем свидетельствуют названия картин: «Завод Гревер Азнефти имени В. И. Ленина», «Завод Крекинг», «Новая керосиновая установка», «Белый город. Керосиновый завод», «Бурильщики», «Ставят рельсы», «Первые тракторы на полях Азербайджана» и другие. Индустриальные пейзажи художник создает намного раньше того времени, когда этот жанр превратился в широкий, разбитый шлях советского изобразительного искусства. Бесчисленное количество блокнотных листков с набросками «головок» передовиков, ударников и замечательных людей республики давали материал для любимого Модоровым жанра портрета. Среди ряда вполне проходных явно выделяется «Портрет товарища Агамалы-оглы», председателя ЦИК Азербайджана, инициатора латинизации тюркского алфавита и «Портрет пожилого мужчины в шапке». Любопытным эхом пряной атмосферы восточного путешествия следует признать «Портрет В. П. Евтиной», не имеющий к нему точной привязки, но явно выполненный в бакинской гамме.

Федор Модоров. Амбал Дадаш. Этюд. 1926. Азербайджанский национальный музей искусств

Федор Модоров. Портрет пожилого мужчины в шапке. Вторая половина 1920-х. Азербайджанский национальный музей искусств

Федор Модоров. Азербайджанская женщина (председатель сельсовета). Азербайджанский национальный музей искусств

Кроме Модорова, в Азербайджане работали его «однопартийцы», Борис Яковлев и Серафима Рянгина, а первопроходцем среди героических реалистов на Каспии был Бродский, прославившийся картиной «Расстрел 26 бакинских комиссаров». В фондах Государственного центрального музея современной истории России сохранился эскиз Модорова, трактующий тот же сюжет, но так и не воплотившийся в законченное произведение. Видимо, Федор Александрович благоразумно счел за лучшее не соревноваться с мэтром, а поискать свежие идеи для создания полотен историко-революционной тематики. Эта часть ахровской программы относилась к «фигурам высшего пилотажа», успешное выполнение которых обещало признание и деньги. Главным достижением Модорова на азербайджанской ниве большой исторической картины стоит считать полотно «Встреча бронепоезда в Баку в 1920 году» (1933. Холст, масло. 200 × 277). Хронологически она уже за пределами ахровского периода, но, как видно по эскизам, художник трудился над ней с конца 1920-х. Картина воссоздает события свержения большевиками мусаватистского правительства. На холсте толпа бакинцев приветствует прибывших в город бойцов 11-й армии во главе с Кировым и Орджоникидзе. Массу людей Модоров дает не обобщенно, а в «высоком разрешении» лиц и деталей. Рассказывая в письме к Ворошилову об этой своей работе, художник не случайно назвал огромную картину «миниатюрой»[1396]. Ее действительно легко представить в форме мстёрской лаковой миниатюрной живописи. Примечательно, что содержательная сторона произведения уже подчиняется не столько исторической правде, сколько политической целесообразности, которую в данном случае автору, вероятно, транслировали бакинские политики. Например, в толпе, изображенной на картине, преимущественно азербайджанцы, а «в действительности это было не совсем так»[1397]; Нариман Нариманов, занимающий вместе с другими руководителями в композиции одно из центральных мест, на самом деле в день события в Баку отсутствовал[1398]. И так далее – при желании список несоответствий можно продолжать.

Федор Модоров. Товарищ Агамалы-оглы, автор новотюркского алфавита. Рисунок. 1928. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

В мае – июне 1930 года московские художники демонстрировали свои творческие результаты в Баку на выставке АХРа, посвященной 10-летнему юбилею Азербайджанской Республики[1399]. Организаторами были Модоров и его знакомый со времен школы Рерберга Борис Зенкевич[1400]. Всего экспонировалось 150 произведений, среди которых были и вещи местных авторов. Ежедневная зрительская аудитория достигала тысячи человек. Из-за большого интереса публики выставку продлили, а потом она переехала на периферию, в Сабунчи[1401].

Федор Модоров. Встреча бронепоезда в Баку в 1920 году. Эскиз. 1933. Из собрания Государственного центрального музея современной истории России

Федор Модоров. Прибытие Красной армии в Баку. Эскиз. 1929. Азербайджанский национальный музей искусств

Работы Модорова «Азербайджанского цикла» 1926–1934 годов многочисленны и разнообразны. Как отмечал один из советских исследователей, «в них затронуты важнейшие, актуальные для тех лет темы; <они> разрешены, пусть несколько документально, бегло и мимолетно, но в реалистическом плане, что делает произведения этого художника ценными для нас с точки зрения историко-познавательной и художественной»[1402]. Федора Модорова высоко оценивают и в сегодняшнем Азербайджане. «Так правдиво и убедительно „рассказать“ на холстах о жизни азербайджанского народа (о котором до этого момента Ф. Модоров… ничего не знал) мог только художник, обладающий очень тонким чутьем и, безусловно, выдающимся талантом»[1403], – пишет современный критик. «Рассказать» – здесь, конечно, ключевое слово. И дело даже не в установках АХРа, дело в самом Модорове. Трудно представить, чтобы живописец не формулировал для себя задачи художественной образности или считал это не важным. Тем не менее «летящий», явно оставляющий многое «на потом» характер художника все время увеличивал его долг перед самим собой, перед зрителями и перед искусством, которое он любил и понимал. Особенно это чувствуется в серийных работах, связанных единством времени и места. Ожидание, что углубленность и любование натурой наконец поставят предел спешке и желанию успеть всюду, как правило, обманывает. В этом смысле