Читать книгу - "Право сильного - Юлия Арниева"

— Этим летом мы откроем весь путь до Денвера. По каналу пойдут баржи с углем для машины на мельнице, для известковых печей и кирпичных ям, для котлов, которыми мой механик собирается отапливать весь дом. А на будущий год, если все сложится, прибавится еще один завод, и есть уголь он будет так, как флот ест сухари.

Объясняя ему дорогу, я и сама мысленно прошла ее от начала до конца: Блит, море вдоль побережья до Уоша, Линн, река, Денвер, средний шлюз и наконец пустошь у тетфордской дороги, где пока еще паслись чужие овцы. Если завод действительно заработает, угля понадобится много, а северный уголь я помнила слишком хорошо — жирный, смолистый, оставлявший над Лидсом бурую пелену и столько сажи, что я потом неделю вычесывала ее из волос.

Устраивать такую же пелену над Хавершемом мне совершенно не хотелось. Мысль о саже напомнила солодовню Крэнстона: там солод сушили на коксе, потому что от сырого угля пиво пахло бы дымом, а горячий воздух пропускали через пол, затянутый волосяной тканью, на которой оседала сажа. Если заставить дым проходить тем же путем, только прежде провести его по длинному кирпичному ходу и остудить настолько, чтобы не загорелась мешковина… С серой тоже можно было попробовать справиться: известь у нас своя, а известковое молоко в дымовом ходе должно было осадить хотя бы часть того, что иначе вылетит из трубы.

В двадцать первом веке любой инженер над таким сооружением, вероятно, посмеялся бы. Здесь у меня были кирпич, известь, мешковина и Радд, а потому в бесконечном списке дел появилась еще одна строчка: поговорить с ним прежде, чем заложат первую трубу…

— Я куплю ваш уголь, мистер Грантэм, — вернулась я к нашему разговору. — Сколько вам предлагали ньюкаслские перекупщики, когда вообще соизволяли что-нибудь предлагать?

— Девять шиллингов за челдрон на берегу, миледи. В Лондоне тот же уголь продают втрое дороже.

— Я дам двенадцать на берегу в Блите, а фрахт до Линна возьму на себя. Договор на два года. Для начала сто челдронов к осени, на будущий год вдвое больше, а когда заработает завод, сколько сумеете поднять.

Грантэм не шевельнулся. Только пальцы, лежавшие на тулье шляпы, медленно сжались.

— Из Блита в Линн, — проговорил он так, будто пробовал на вкус каждое слово. — Мимо Тайна. Мимо хостменов и мимо биржи.

— Мимо всех, мистер Грантэм. Ваш уголь будет продаваться не тогда, когда о нем вспомнит Ньюкасл, а тогда, когда его ждут в Норфолке. А когда в Сити узнают, что из Блита можно возить уголь, не спрашивая позволения у Тайна, к вам придут и другие покупатели.

Под обветренной кожей его скул проступила краска. Он, видимо, был из тех мужчин, что всю жизнь ждут подвоха и, получив наконец желаемое, не сразу решаются в него поверить.

— Миледи, — выговорил он, — вы не видели моего угля.

— Пришлете образцы. Если уголь окажется дурным, договор расторгнем. Если хорошим, я буду рада, что нашла его раньше ньюкаслских хостменов.

— Почему? — спросил он вдруг, прямо, без всякого вступления. — Вы меня не знаете. А ваша сестра, прошу прощения, не та рекомендация, которую принимают в расчет деловые люди.

Вопрос был честный, и человек, задавший его, мне понравился.

— Потому что мне нужен уголь не из Ньюкасла, мистер Грантэм. Человек, который зависит от хостменов, завтра поднимет цену вслед за ними. Человек, который зависит от меня, этого не сделает. — Я помолчала. — И есть одно условие, и к углю оно отношения не имеет.

Он выпрямился в кресле, будто ждал, что сейчас прозвучит то, ради чего его на самом деле позвали.

— Не мне рассказывать вам о репутации вашей жены. Вы знали, на ком женитесь, и Эдвард, насколько мне известно, был с вами честен. Но ни Лидия, ни матушка, кажется, не понимают, что в Лондоне ее помнят. Полагаю, это одна из причин, по которой вам здесь отказывали. Человеку, чья жена появляется в гостиных, где ее знают по газетным заметкам, сделок не предлагают.

Краска на его скулах проступила сильнее.

— Я догадывался, миледи.

— Увезите ее домой. Пусть живет в Нортумберленде, ведет ваш дом и воспитывает сына. У вас один мальчик, пусть будет двое. Дети отнимают у матери все время, которое она могла бы потратить на поездки в Лондон.

Грантэм уставился на меня так, что я на мгновение пожалела о своей прямоте. Затем он коротко, отрывисто рассмеялся, и смех сделал его лет на десять моложе.

— Леди Хавершем, ваш брат предупреждал меня, что вы говорите то, что думаете. Я счел это фигурой речи.

— Эдвард редко пользуется фигурами речи.

— Теперь я это знаю. — Он перестал смеяться и добавил уже серьезно: — Будет сделано, миледи. Мы уедем на будущей неделе, как только я закончу дела. И миссис Морган я провожу до Кента сам, если потребуется. Ни одна из них не появится там, где вы не желали бы их видеть.

Я кивнула.

Выставить мать с сестрой за дверь было бы куда проще, но простота обошлась бы мне дороже любого угля. Скандал посреди сезона, когда меня ждали в Карлтон-хаусе, а король расспрашивал обо мне у своего глобуса, был последним, что мне требовалось. Обиженная Лидия и обиженная матушка за неделю разнесли бы по Мейдстону, Бату и всем знакомым гостиным все, что помнили о моей жизни с Колином, и прибавили бы то, чего не было. А Лидия помнила прежнюю Катрин лучше всех на свете и однажды могла бы задуматься, отчего тихая сестра, которая аплодировала ее игре на фортепиано и верила каждому ее слову, вдруг выучилась торговаться и считать. Врага, которого нельзя прогнать, лучше держать на виду и устроить так, чтобы вредить ему было невыгодно. Теперь за Лидией присматривал человек, чей уголь зависел от моего расположения.

Следующий час мы считали. Грантэм оказался из тех, кто считает быстрее, чем говорит. Он знал, сколько стоит фрахт от Блита до Уоша в мае и сколько в ноябре, сколько берут портовые сборы в Линне и сколько угля теряется на перегрузке, если грузчики пьяны, и сколько, если трезвы. На каждую мою цифру у него находилась своя, и спорили мы так увлеченно, что миссис Грант дважды заглядывала в дверь проверить, не пора ли нас разнимать.

К часу дня на столе лежал лист, исписанный двумя почерками, а Грантэм поднялся из кресла