Читать книгу - "В тени восьмиконечного креста. Мальтийский орден и его связи с Россией - Петр Стегний"

освоив лукавую науку царствования, а Павел, взойдя на трон в 42 года, ухитрился до конца жизни сохранить юношеский максимализм. Это и привело его, как и Петра III, также большого поклонника прусского «практического гения», к острому конфликту с действительностью, с самой системой самодержавной российской государственности и ее опорой в лице дворянства и церкви. Параллели с Петром III разительны. Отец Павла хотел переодеть православных священников в протестантское платье и готовил войну с Данией за чуждую российским интересам Голштинию. Сын в очень похожей манере был одержим мечтой о далекой Мальте и не видел препятствий к тому, чтобы, будучи номинальным главой Русской православной церкви, возглавить католический монашеский орден. Эти обстоятельства, похоже, во многом обусловили и трагический конец обоих царствований.

Ко второй половине 1800 г. католическое лобби в Петербурге начало нащупывать приемлемые для Ватикана варианты решения мальтийской проблемы. 16 августа герцог Серракаприола, поддерживавший неформальные отношения с вице-канцлером Ф. В. Ростопчиным, направил ему по просьбе Бенвенутти перевод шифрованной записки кардинала Консальви от 18 июля, адресованной поверенному в делах Ватикана в Петербурге. В ней, в частности, упоминалось о послании папы российскому императору, в котором в контексте обсуждения проблем Мальтийского ордена Пий VII предлагал начать неофициальные переговоры с целью «облегчить удовлетворение Его святейшеством пожеланий Его императорского величества». Папа просил Павла указать, каким образом можно было бы «примирить» их позиции по вопросу о великом магистре. При этом ссылался на предложения, сделанные российскому посланнику барону Бюлеру папским нунцием в Кёльне[337].

Разыскать соответстующее донесение Бюлера не удалось. Однако проследить за тем, как развивались дальнейшие события, оказалось возможным, в том числе благодаря интересной публикации российского историка М. М. Галанова[338]. Дело в том, что в конце августа 1800 г. в Рим с письмом Павла, адресованным папе, выехал католический священник монсеньор Ф. Бадоссе, неофициально представлявший интересы Ватикана в переговорах с российским правительством. Судя по всему, поездка была организована через герцога Серракаприола. Во всяком случае, Грубер, предупредив в начале ноября папского секретаря Дж. Маротти, что Бадоссе (задержавшийся, кстати, почти на три месяца в Вене) вольно или невольно допустил утечку информации о цели своей миссии, считал, что это ставило под удар герцога Серракаприола, «взявшегося за дело, ему не поручавшееся».

До Рима, где его уже заждались, Бадоссе добрался только в середине декабря. Впрочем, его свидание с папой состоялось лишь в начале января. Информируя об этом Грубера письмом от 14 января 1801 г., госсекретарь Консальви наставляет его «елико возможно поддерживать доброе расположение Августейшего Императора, прилагать все старания, дабы добиться того, чтобы он взял сей Святой Престол под особое свое покровительство» и дает положительную характеристику Бадоссе. Однако в частном письме Бенвенутти от 8 января того же года Консальви называет Бадоссе «опаснейшим шарлатаном», который «лжет на каждом шагу и здесь напустил такого туману…»[339].

Столь неординарная (даже с учетом нравов римской курии) реакция отражала не только специфику отношений Ватикана с формально распущенным в 1773 г. Орденом иезуитов. В окружении папы обоснованно опасались противодействия контактам с «восточными схизматиками» со стороны католических дворов Европы, в частности испанского и австрийского. В подготовленной в конце декабря 1800 г. для папы записке отмечалось, что своим поведением Бадоссе «не только дал шанс нашим врагам развернуть и сильнее плести интриги против Ордена, но и впутал в них первого Епископа (папу. — П. С.), что поставило его в очень затруднительное положение, столкнув с королем Испании»[340].

Бадоссе, кстати, весьма своеобразно реагировал на обрушившиеся на него упреки. В частном письме приятелю, испанскому послу в Вене Э. Десперамусу, датированном серединой января 1801 г., он писал, что не спешил в Рим, ибо «…так мне захотелось и было угодно, поскольку я ни от кого не завишу и никому не служу, и у меня достаточно мозгов, соображения и ума, чтобы делать то, что считаю нужным, сообщать же об этом другим я не обязан.»[341].

В результате к концу 1800 г. информация о том, что поиски решения мальтийской проблемы в увязке с объединением церквей велись в закрытом режиме, но на встречных курсах дипломатами Ватикана и России, не являлась уже особым секретом и для дипломатов третьих стран. В начале декабря Италинский сообщал Ростопчину, что испанскому посланнику в Риме стало известно о предстоявшем прибытии к папе «некоторой особы, имеющей от государя императора поручение». Посланник побывал у статс-секретаря Ватикана и у папы «с требованием, чтобы сообщено ему было, в чем состоит оное поручение. Кардинал-секретарь объявил ему, что не знает о том ничего. Его святейшество сказал, что ежели подлинно приедет кто к нему по повелению Его императорского величества, то воображает он, что между прочими причинами такого происшествия полагать можно разные дела, касающиеся до Державного ордена Святого Иоанна Иерусалимского. На сие сказал посланник, что король, государь его, признает барона Гомпеша великим магистром помянутого ордена и что всякое противоречащее сему Его святейшества поведение ему крайне оскорбительно будет»[342].

Впрочем, к началу 1801 г. и испанцы, заинтересованные в скорейшем восстановлении дипломатических отношений с Россией, порванных из-за упорного непризнания испанскими великими приорствами Павла в качестве великого магистра, принялись направлять (через того же Италинского) осторожные сигналы о возможном изменении их позиции. О правах Павла в качестве главы Ордена на Мальту говорил русским дипломатам в Париже Наполеон. В этих условиях согласие папы оставалось последним препятствием на пути реализации планов российского императора в отношении Мальтийского ордена.

В этот момент, в январе 1801 г., и произошла беседа посланника в Генуе А. Лизакевича с папой Пием VII, о которой упоминали М. Морошкин и барон Таубе. Состоялась она в связи с предстоявшим отъездом Лизакевича, проведшего в Италии несколько лет, на родину. Обнаружить ее текст удалось в хранящейся в АВПРИ переписке Лизакевича за 1801 г. Не попала она ранее в поле зрения исследователей, поскольку находилась не в фонде 70/2. Сношения с Неаполем, где собрано большинство донесений Лизакевича, а в сформированном позже фонде Канцелярия МИД, где содержится дипломатическая корреспонденция за XIX — начало XX в. Беседа оформлена в виде шифрованной реляции на высочайшее имя. С учетом исключительной важности затронутых в ней вопросов, приводим ее текст полностью.

«Секретнейшая

Всепресветлейший державнейший великий император всероссийский Государь всемилостивейший!

Папа сказал мне чрез своего камермейстера архиепископа Скоти, назначенного уже в кардиналы, что имеет желание видеть меня прежде моего отъезда из Рима. Я просил реченного Скоти доложить Его Святейшеству, что я за счастие себе сочту быть удостоен толь отличной милостию. На другой день камермейстер учинил мне повестку, чтоб я был