Читать книгу - "В тени восьмиконечного креста. Мальтийский орден и его связи с Россией - Петр Стегний"

сей ответ привел его в смущение, я обещал отправить из Анконы или из Венеции чрез эстафету к Вашему величеству Его со мною разговор, чем он был весьма доволен.

Вашего императорского величества С всеглубочайшим благоговением есмь всенижайший и всеподданейший

в Анконе

24 генваря / 5 февраля 1801

Аким Лизакевич»[343]

Обещание, данное папе, Лизакевич выполнил, но его шифрованная реляция Павлу с грифом «секретнейшая» попала в Петербург, судя по помете, имеющейся на сопроводительном письме посланника, только через два месяца, 8 апреля 1801 г. Ее доставку из Анконы Лизакевич поручил секретарю сардинского посольства в Риме, отправлявшемуся в Берлин к графу Сент-Марсану, назначенному посланником Сардинского королевства в Петербурге. В Берлине пакет с секретной корреспонденцией следовало передать российскому посланнику барону Крюденеру.

Сам Лизакевич проследовал в Россию тем же кружным путем — через Венецию, Нюренберг, Лейпциг и Берлин. Свой маршрут он обосновывал трудностями проезда через территории, оккупированные французами, хотя вполне очевидно, что в случае отправки пакета, скажем, через Вену его доставка заняла бы не более месяца. Понимая это, Лизакевич подстраховался, написав Крюденеру с тем же сардинским курьером, что выбрал такой способ передачи, поскольку папа «весьма рекомендовал» ему «сохранить содержание сей реляции в строжайшей тайне»[344].

Впрочем, как бы там ни было, ясно одно. Предложение Пия VII установить канал связи с российским императором для обсуждения вопроса о титуле великого магистра в увязке с идеей «соединения греческой и католической веры» добралось до Петербурга, когда Павел был уже месяц как мертв. Имелась ли какая-то связь между этими двумя событиями — вопрос дискуссионный. Очевидно, однако, что удержать сведения о далеко зашедших контактах с Ватиканом в тайне от руководителей заговора 11 марта или, к примеру, от английского посла Ч. Витворта, финансировавшего заговор, было невозможно.

Вполне определенно можно сказать только о том, что в случае попытки форсировать сближение с Ватиканом (продуманные, сбалансированные шаги в этом направлении были явно не в его стиле) Павел наткнулся бы на мощнейшее сопротивление со стороны как православного духовенства, так и высших чиновников, причем не только православных, но и протестантов. Достаточно сказать, что оба главных руководителя переворота 11 марта — Пален и Бенигсен — были протестантами.

Есть веские основания предполагать, что и в римской курии не было единства мнений относительно сигналов, поступавших из Петербурга. Кардинал Консальви в уже упоминавшихся нами инструкциях Бенвенутти от 9 марта 1801 г. категорически потребовал «рассматривать в качестве незыблемого принципа невозможность для Святого отца до тех пор, пока событиям не будет придан правильный ход, признать в лице Государя другого вероисповедания полномочия, дающие ему духовную и временную (светскую. — П. С.) власть. В соответствии с уставом Ордена такая власть может быть возложена только на рыцаря, принявшего обеты целомудрия, бедности и послушания, и возглавляющего Орден, полностью подчиненный Римскому понтифику»[345].

Очевидное расхождение позиции госсекретаря Ватикана с мнением папы, переданным через Лизакевича, объясняется, как нам кажется, различной трактовкой Грубером и Бенвенутти истинных намерений императора Павла в вопросе о соединении церквей. Если Грубер, как мы видели, считал эту цель достижимой, то Бенвенутти в письмах Консальви от 29 сентября и 22 октября 1800 г. считал слова Павла игрой, в подтексте которой лежало стремление заручиться признанием за ним папой титула магистра Мальтийского ордена[346].

Вместе с тем вопрос о соединении церквей был слишком важен для Ватикана, чтобы Консальви взял на себя ответственность прямо дезавуировать инициативы Грубера. 10 марта, практически одновременно с инструкциями Бенвенутти, в частном письме Груберу он предался тому, что позже назовет в своих воспоминаниях пустыми мечтаниями: «О, если бы Св. О. с помощью В. Высокопреподобия мог обрести утешение в совершенном присоединении Е. И. В. к нашему вероисповеданию! О! Это разрешило бы все пути и увенчало бы нескончаемой славою Понтификат Его Святейшества и бессмертные труды Вашего Высокопреподобия! Св. Отец не может отказаться от столь благих надежд и в высшей степени уповает на Ваше благочестие, рвение и способности, чая однажды увидеть, что эти надежды сбылись»[347].

В итоге единственным практическим результатом прозелитиче-ской активности Грубера стало признание Римом существования иезуитского ордена в России. Правда, в сопроводительном письме к своему бреве по этому вопросу, датированном 9 марта 1801 г., папа делал осторожные намеки и другого рода: «Для нас нет ничего дороже возможности дать Вашему Императорскому Величеству самые убедительные доказательства готовности пойти, насколько это в Нашей власти, навстречу желаниям Вашего Императорского Величества и соединиться с Вами узами самыми тесными»[348].

Не получилось.

Впрочем, спекуляции на эту тему лишены практического смысла. История, как известно, не знает сослагательного наклонения.

Глава V

Постскриптум

«МАЛЬТА НЕ НУЖНА РОССИИ»

Уже через пять дней после восшествия на престол, 16 марта 1801 г., Александр I объявил манифестом о том, что он принимает Мальтийский орден под свое покровительство. Местом пребывания Ордена был назван Петербург; впредь до избрания великого магистра Н. И. Салтыкову было предписано оставаться его лейтенантом, или, как говорилось в манифесте, поручиком. Подтвердив готовность сохранить за собой звание протектора Ордена, Александр недвусмысленно дал понять, что не собирается возлагать на себя сан великого магистра. Для решения вопроса о великом магистре он призвал созвать капитул Ордена в Петербурге[349].

Отказавшись от звания великого магистра, Александр стремился отмежеваться от крайностей политики Павла I. Иную интерпретацию получила и задача вовлечения Мальты в орбиту русского влияния. На планах направления воинского контингента на Мальту был поставлен крест, но задача возвращения Ордена на Мальту оставалась на первых порах неизменной. В связи с этим александровские дипломаты продолжали решительно настаивать на выводе английских войск с Мальты и возвращении острова его «законному владельцу» — Ордену Св. Иоанна.

Однако против этого в той или иной форме выступили ведущие европейские державы, понимавшие, что преобладающее влияние, которое приобрела Россия в Ордене в павловское царствование, приведет к установлению ее непрямого, и от этого еще более эффективного протектората над островом. Талейран предложил превратить Мальту в общеевропейскую больницу. За этим внешне филантропическим предложением скрывалось стремление Франции укрепить свое влияние на Мальте. Осенью 1801 г. бывший великий магистр Гомпеш, возобновивший попытки восстановить свои позиции в Ордене, был принят в Париже с официальным визитом. На это последовал резкий протест русского правительства[350].

Великобритания также не поддерживала идею возвращения Мальты госпитальерам. В условиях изменившейся после смерти Павла обстановки в Европе в Лондоне были заинтересованы прежде всего в том, чтобы