Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

– Мы платили налоги, Сикандер, – сказал Султан. – Я, по крайней мере. Я от государства денег не брал. Я лечил этих людей, их детей. У меня нет чувства, что я не отдал долгов. Может быть, чего я не делал – и ты тоже не делал – не отдавал долги стране, которой мы действительно нужны.

Отец пожал плечами. Султан обернулся ко мне.

– Вот чему я тут так и не научился, так это понимать, что люди на самом деле думают. Здесь собирается народ из таких разных мест, с таким разным жизненным опытом, что все смотрят на одно и то же совершенно разным образом. Годами мне говорят: «Вы не улыбаетесь, надо больше улыбаться». Я столько раз это слышал, что бумажку прилепил на зеркало в ванной, с напоминанием: «Перед выходом на улицу налепи улыбку на физиономию». Если ты вот так будешь улыбаться все время в Пакистане, тебя примут за дурачка. А если не будешь улыбаться здесь – у тебя проблема с отношением к жизни.

– У тебя и в самом деле проблема с отношением к жизни, – поддел его отец.

Султан не обратил внимания.

– Они говорят «плавильный котел», но это не так. В химии есть такое понятие «буферный раствор» – в котором вещества хранятся вместе, но каждое само по себе. Вот это и есть эта страна. Буферный раствор.

– Ты записываешь? – спросил меня отец, поворачиваясь, когда ему принесли пиво.

– Ему не надо, – ответил за меня Султан несколько суровее, чем, по-моему, имело бы смысл. – Твой сын эти вещи и так знает, Сикандер. Он об этом пишет. Это мы с тобой не знаем.

Отец отпил пива, отпил еще раз, осторожно поставил стакан на лежащую перед ним салфетку. Посмотрел на Султана деревянным взглядом и продолжал молчать.

Я наконец задал очевидный вопрос:

– Ты думаешь вернуться в Пакистан, дядя?

Ответ Султана был осторожен, осмотрителен, подразумевал – как я теперь понимаю, – некое значение, не выраженное словами. В ретроспективе мне сейчас трудно поверить, что я не разгадал, что он пытался мне передать, но действительно не разгадал.

– Очень многие из нас об этом думают, бета. Все мы так или иначе пытаемся отыскать обратный путь домой.

7.

Октябрь в том году оказался самым жестоким месяцем: страну захлестнуло насилием. Первого числа в Лас-Вегасе стрелок открыл огонь с тридцать первого этажа гостиничного номера по фестивалю кантри на открытом воздухе с самодельной турели. Десять минут дождь пуль хлестал по незащищенной публике, четыреста сорок один человек был ранен и пятьдесят девять человек убито. В последующие двадцать восемь дней произошли еще двадцать четыре случая массированной стрельбы в пятнадцати штатах. Число жертв возросло за месяц до восьмидесяти двух, раненых – до пятисот тридцати двух.

В последний день месяца, на Хэллоуин, где-то после трех часов дня, когда мой отец должен был возвращаться с перерыва на ланч на дневное заседание в суде, я ждал заказанного латте в кофейне в Вест-Вилледж, и тут услышал приближение воющих полицейских сирен. Подошел к окну посмотреть, что случилось. У меня за спиной кто-то из посетителей объявил, что случилось какое-то нападение на Вест-Сайд-хайвее. Бариста за стойкой – глядя теперь в телефон, – прочитала на Фейсбуке описание очевидца, как пикап врезался в толпу пешеходов на велодорожке над Гудзоном. Через несколько минут сообщения свидетелей повторяли в Твиттере, с упоминанием слова «теракт». Некоторые утверждали, что видели убегавшего из пикапа злоумышленника – темнокожего и длиннобородого, и он кричал «Аллаху акбар!», пока не был ранен в живот полицией.

От стихийно возникшего комитета из посетителей кофейни я отступил: не хотелось мне вникать в детали вместе с ними. Запомнил урок шестнадцатилетней давности, когда мое любопытство привело к той стычке в центре, от которой мое американское самоощущение вряд ли когда-нибудь оправится. Я вышел на улицу и сразу поймал такси домой.

В следующие часы я следил за развитием сюжета из своей квартиры в Гарлеме. Как и ожидалось, преступником оказался мусульманин, иммигрант из Узбекистана, подходящий к концу своих возвращений Сатурна. Он взял напрокат пикап в Пакссаике, Нью-Джерси, и через час приехал в Манхэттен, где убил восемь человек и ранил одиннадцать. Комментаторы отметили, что это второй мусульманский иммигрант – массовый убийца, прибывший по программе «Лотерея Грин-кард». Другим был египтянин, устроивший стрельбу у стойки «Эль-Аль» в международном аэропорту Лос-Анджелеса в 2002 году. Нам было сказано, что наш любимый хэллоуинский парад будет происходить в этот вечер как намечено, хотя сперва губернатор пропел славу нашему городу и напомнил, насколько мы по-настоящему исключительны, что, конечно, и послужило причиной теракта, – чувство, которое с ним разделил и мэр, добавивший обычную формулу о трусливой природе террористического акта, только вот этот вот был «особенно» труслив. Еще с тех пор, как Сьюзен Зонтаг в 2001-м пригвоздили к позорному столбу за предположение, что люди, направившие самолеты в здание, вряд ли наилучшим образом характеризуются словом «трусы», я знал, что не надо слишком заморачиваться этим привычно-неправильным употреблением слова, чье действительное значение никак не соответствует ситуации. В минуту страдания люди не всегда имеют в виду именно то, что говорят.

В этот день я приехал домой раньше и послал отцу короткое сообщение, но перезвонил он мне только поздно вечером. Точнее, перезвонил его телефон. Когда я снял трубку, на том конце линии был Султан. Он звонил откуда-то, где было много народа, и трудно было сквозь окружающий шум разобрать его слова.

– Получил твое сообщение, бета. Спасибо, а то мы волновались, когда услышали новость.

– Да, все у меня в порядке. Хотя я сегодня был недалеко оттуда.

– Трагедия. Просто трагедия.

– Да. А как сегодня в суде?

– Вот, собственно, и причина, почему я звоню.

В его голосе мне послышалась озабоченность.

– Что случилось? Дело обернулось плохо?

– Нет-нет, все шло хорошо. В смысле, вот что случилось. После заседания они услышали новости про теракт рядом с тобой, – ну, юристы твоего отца, и этот, с длинными волосами, который там главный…

– Том Пауэлл.

– Не знаю, как его зовут. Твой отец его называет «Квакер Оутс…»

– Он и есть.

– Они сделали семье пациентки новое предложение по соглашению. И семья его приняла.

– Ты шутишь.

– Нет, не шучу. Адвокат твоего отца мне объяснила, что у них была подобная ситуация из-за теракта, который пришелся на время процесса…

– Да, Сан-Бернардино. Ханна мне об этом рассказывала.

– Ну, вот они и не хотели рисковать.

На экране моего телевизора снова мелькнули местные новости – монтаж смартфонных роликов, снятых после нападения. Куски велосипедов, прочие обломки на зеленой дорожке вперемешку с мертвыми телами.

– Он там? – спросил я. – Могу я с ним поговорить?

– Он расстроен, и я его понимаю. Это теперь попало в базу данных, и каждый может увидеть. Но хорошая сторона в том, что ему это не повредит, он заканчивает работать. Может, ему последнего толчка не хватало, чтобы уйти наконец на покой.

– Он с тобой? Могу я с ним говорить?

– Да, он со мной, но не думаю, что сейчас подходящее время.

– Где вы?

Он ответил не сразу:

– В одном казино неподалеку от отеля…

– Ага, знаю это место, – ответил я, огорченный устойчивостью этой новой отцовской дисфункции. – Ладно, я здесь. Пусть звонит в любой момент, когда захочет.

– Ты не волнуйся, я за ним присмотрю. И сделаю так, чтобы он завтра тебе позвонил.

* * *

Далее происходящее с моим отцом проявилось