Читать книгу - "Право сильного - Юлия Арниева"

так близко, что я успела разглядеть позолоту на ручке. Окно было опущено, и в нем мелькнуло знакомое лицо — румяное с выпуклыми светлыми глазами, доставшимися ему от отца.

Герцог Кларенс высунулся, едва не задев локтем раму, и снял шляпу.

— Графиня! Не ожидал увидеть вас в Лондоне. Мне говорили, Норфолк окончательно вас присвоил и теперь даже Адмиралтейству приходится ждать, пока вы соблаговолите вспомнить о нем.

— Ваше высочество слишком хорошо осведомлены о моих передвижениях. Я начинаю подозревать, что Адмиралтейство следит не только за французским флотом.

— За французским флотом следить гораздо скучнее.

Он рассмеялся и только тогда заметил Эшворта, сидевшего напротив меня. Эшворт поклонился, насколько позволяла карета. Кларенс ответил на поклон; на мгновение его веселое выражение сменилось вниманием, но уже в следующую секунду он снова улыбнулся мне.

— Надеюсь, графиня, на этот раз Лондон задержит вас подольше.

— Это зависит от того, насколько хорошо он себя поведет.

— Тогда надежды почти нет.

Его карета покатила к Сент-Джеймс-стрит, наша еще несколько секунд ждала, пропуская следовавших за ней всадников, и только потом кучер снова пустил лошадей.

— Его королевское высочество, кажется, действительно рад вас видеть, — заметил Эшворт, когда мы снова тронулись. — Должен признаться, далеко не каждому удается вызвать у принца столь искреннее удовольствие одним своим появлением.

— Его королевское высочество рад видеть всякого, кто хоть раз кормил флот. Это значительно надежнее личного обаяния и, насколько я успела заметить, действует гораздо дольше.

— В таком случае меня он рад видеть значительно меньше. Я никогда не кормил флот и теперь понимаю, что допустил серьезное упущение.

— Еще не поздно исправиться.

Я улыбнулась, и на этом разговор сам собой закончился. До дома Эшворта оставалось всего две улицы. Когда карета остановилась, он взял шляпу, кивнул Джейн, которая успела задремать и теперь встрепенулась, и вышел, но дверцу закрывать не стал.

— Благодарю вас за место в карете, миледи. Когда я просил подвезти меня до Лондона, то рассчитывал лишь избавить себя от нескольких часов ожидания на дороге. Признаюсь, я совершенно не предполагал, что к этому придется прибавить перестрелку, судью и несколько признаний, которых ни один из нас делать не собирался.

— За подобные дополнительные удобства я обычно беру отдельную плату.

— Боюсь даже спрашивать, сколько я вам теперь должен.

Он уже собирался закрыть дверцу, но остановился.

— Миледи, пока мы не выяснили, кто ждал нас в лесу, не выезжайте даже в Лондоне без Норта. Я понимаю, что вы можете счесть такую предосторожность излишней, но один удачный выстрел еще не делает дорогу безопаснее.

— Пока мы не узнаем, лорд Эшворт.

— Пока мы не узнаем, — повторил он, взял мою руку, коснулся губами перчатки и отпустил.

— До свидания, миледи.

— До свидания, лорд Эшворт.

Он закрыл дверцу, и карета тронулась. Я еще успела увидеть в окне, как Эшворт остался на тротуаре, а потом мы свернули за угол.

До моего дома оставалось совсем немного. Джейн поправила шляпку, обнаружила на перчатке еще одно пятно пороха и обреченно оставила его в покое, а я откинулась на спинку сиденья, мечтая поскорее снять дорожное платье и привести себя в порядок.

Когда карета остановилась у дома, Норт уже спешился. Я выбралась следом за Джейн и только поднялась на крыльцо, как дверь распахнулась и навстречу нам вышла миссис Грант.

— Миледи, — сказала она вполголоса. — В гостиной ваша матушка и миссис Грантэм. С трех часов. Я доложила, что вас нет и неизвестно, когда будете, но…

— С моей матушкой трудно спорить, — закончила я за нее, подумав, что именно этого мне сегодня и недоставало. — Чай подавали?

— Дважды, миледи. Миссис Грантэм спрашивала, нет ли бисквитов получше.

Значит, чувствовали они себя совершенно как дома. Я уже собиралась подняться к себе и хотя бы сменить платье, но не успела сделать и нескольких шагов. Дверь гостиной распахнулась, и на пороге появилась Лидия.

После родов она чуть пополнела, и это ей шло: лицо округлилось, плечи стали мягче, а золотистые локоны были уложены по моде, которая, судя по всему, добиралась до Нортумберленда с опозданием на год. На шее висела знакомая нитка жемчуга. «Розой Прованса» пахнуло так, что Джейн за моей спиной тихо чихнула.

— Кэти! — Лидия протянула руки, и на этот раз объятие состоялось: отступить у меня просто не хватило сил. — Наконец-то! Мы уже решили, что ты нарочно от нас прячешься.

— Здравствуй, Лидия.

Следом из гостиной вышла матушка, не торопясь, чтобы все успели оценить, во что ей обходится это усилие. На ней был все тот же темно-лиловый полутраур, и от нее, как всегда, пахло фиалками.

— Катрин, дитя мое! — Она крепко меня обняла. — Ни строчки с самой Пасхи. Я ведь не прошу многого, ты знаешь. Четыре строки. Жива ли, здорова ли. Неужели графиня не найдет четырех строк для родной матери?

— Я писала вам в апреле, матушка.

— Одно письмо! И то про какие-то каналы. — Она отстранилась и оглядела меня с головы до ног. — Господи, да ты еще больше похудела. И бледная. А что это у тебя на юбке? Сажа?

— Дорожная пыль.

Мы прошли в гостиную. На столике стояли две пустые чашки и тарелка, на которой от бисквитов осталась одна сахарная пыль. Лидия опустилась на диван, расправила юбки и тотчас обвела комнату знакомым с детства взглядом: рама над камином, бронзовые часы, новые шторы, ковер. Костяшки ее внутренних счетов щелкали так громко, что их, казалось, можно было услышать.

— Вы проездом? — спросила я, оставшись стоять.

— Почти, — ответила Лидия. — То есть Томас здесь по делам, а я упросила его взять меня с собой. Ты не представляешь, Кэти, что такое Нортумберленд. Ветер, овцы, дожди и пасторская жена, которая третий год вышивает одну и ту же подушку. Я сказала Томасу, что если не увижу Лондона хотя бы раз, то умру, и он поверил.

— А вы, матушка?

— А я приехала из Кента повидать внука, — с достоинством ответила матушка. — Мать имеет на это право, полагаю. Мальчика мы оставили в гостинице с кормилицей. У тебя, Катрин, наверняка сквозняки, в больших домах всегда сквозняки.

Я пропустила сквозняки.

— Какие дела у мистера Грантэма в Лондоне?

— Уголь, — произнесла матушка так, словно это было неприличное слово. — У