Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

иного будущего. Многое из тех романтических зарисовок осуществится: учеба в Коммунистическом университете трудящихся Востока, вооруженная борьба с басмачеством в Средней Азии, возвращение на Север и работа на благо земляков в качестве председателя Ненецкого окрисполкома. Будет и другое: обвинения в троцкизме, шпионаже, десятилетний лагерный срок в Воркуте. Модорову, как и всем, не суждено было знать, «чем слово наше отзовется».

Федор Модоров. Самоедский исполком (Ненецкий волисполком). Из собрания Государственного центрального музея современной истории России

В Усть-Усе художник сел на пароход и, пройдя на нем 240 верст, сошел на пристани Щельяюр. Оттуда гужевым транспортом проехал по тайге еще сотню верст до старинного села Ижма, где работал до 25 августа. Этот заключительный этап экспедиции среди прочих вещей отразили два портрета. Яркий, «этнографический» «Портрет ижемки в праздничном наряде» говорит о том, что автор был явно увлечен декоративной стороной, представившейся ему картины. Тут слышна какая-то радостная перекличка художника с собственными воспоминаниями о юношеских «хождениях в народ», исконная любовь к грубоватым эффектам крестьянской культуры. Вместе с тем в «Ижемке», с ее некрасивым лицом, лишенным выражения пустым взглядом, устремленным мимо художника, и тяжелыми, мужскими руками, пробивается какая-то жизненная драма. Федор Модоров сумел это заметить и передать. Настоящую свободу восприятия и забвение канона несет в себе «Портрет крестьянского батрака» из Усть-Ижмы. Такой светлой, дышащей палитры, такой раскрепощенности у портретиста Модорова нигде больше не встретишь. Последние впечатления трехмесячного путешествия были связаны с морским плаванием на пароходе «Умба» из устья Печоры до Архангельска. На борту Модоров познакомился с горным инженером Волковым, который вез в Москву на экспертизу качества образцы воркутинского угля, и написал его портрет.

Замшевый завод в селе Ижма. Этюд. 15 августа 1925. Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальный музей Республики Коми»

По свидетельству Богородского, «Модоров, выезжавший к самоедам на Крайний Север, вернулся оттуда влюбленным в этих замечательных людей сурового труда»[1182]. Видимо, и художник оставил о себе добрую память, ибо вслед ему в Москву пришло письмо из Колвы[1183]. Северяне просили выслать фотографии «с художественной работы» и сообщали, что «Колва… принимает все новые и новые виды и порядки»: организован райисполком, тундровые Советы, открывается больница. «Федор Александрович, – писали колвинцы, – побывайте у нас еще хоть раз. Теперь у нас становится все веселее и оживленнее, сами знаете, по нашей местности это явление интересное»[1184]. Снова оказаться на Печоре Модорову было не суждено, но материала, привезенного оттуда, ему хватило на несколько лет. В отчете о поездке Модоров указал, что подготовил 15–20 живописных работ и 10–15 графических листов[1185].

Федор Модоров. Портрет ижемки в праздничном наряде. 1925. Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальный музей Республики Коми»

Федор Модоров. Затон Щельяюр на Печоре (каюки, нагруженные товаром перед отплытием в Петрунь к самоедам на торговлю). 27 августа 1925. Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальный музей Республики Коми»

Федор Модоров. Портрет самоедки Кати Валейской, делегатки женотдела при УИКе. Село Ижма. 25 августа 1925. Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальный музей Республики Коми»

Федор Модоров. Портрет крестьянского батрака. 1925. Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальный музей Республики Коми»

Возвратившись из летней экспедиции, он, вероятно, принимал участие в собрании на квартире у Вольтера, куда пришли недовольные курсом главы АХРРа Григорьева. С этого собрания началась затянувшаяся на целый год распря в руководстве Ассоциации. Григорьеву вменяли в вину бесплановость в работе, злоупотребление правами председателя, отсутствие отчетности, личную неорганизованность, склочность, пьянство. До поры конфликт оставался внутренним делом его участников. Отдаваться вражде полностью стороны не могли, связанные ответственностью за свои многочисленные общественные инициативы. Главной из них была подготовка к VIII выставке «Жизнь и быт народов СССР». Очередная выставка АХРРа была огромным, беспримерным по масштабу делом. Руководители Ассоциации в ходе подготовки старались советоваться со своим активом. Модоров, в частности, рекомендовал не тратиться на рекламу, резонно полагая, что дела АХРРа и так находятся в фокусе общественного внимания. Предлагал не спешить с развеской, тщательно все спланировать и «чтобы „генералам“ особого преимущества не делать»[1186].

Вернисаж состоялся 3 мая 1926 года в громадном двухэтажном павильоне Центрального парка культуры и отдыха имени Горького. Весенний паводок неожиданно поставил под вопрос планы организаторов. Накануне вода Москвы-реки поднялась так высоко, что лишь «на 3 вершка не дошла до уровня пола основной площади первого этажа»[1187]. Художники круглосуточно дежурили, охраняя картины, и регулярно телефонировали о поведении стихии. Но все обошлось. Выставку буквально осаждали толпы зрителей. По подсчетам АХРРа, в первый день ее посетили 10 тысяч человек. Речь наркома просвещения на открытии теперь уже воспринималась как само собой разумеющееся. Восьмая выставка АХРРа стала наиболее обсуждаемым событием в столице. Тугендхольд, «политично» отдавая пальму первенства забастовке в Англии, признавал, что «самые оживленные разговоры Москвы мая месяца 1926 г<ода> – это об АХРРе и об ОСТе, – о том, какова наша живопись есть и должна быть. И при этом, – добавлял критик, – разговоры в весьма повышенном, почти страстном тоне…»[1188]. Экспозицию за все время ее работы посмотрели более 100 тысяч зрителей. Выставка получила немало хвалебных отзывов. Были среди них и довольно неожиданные. Например, у одного из искусствоведов она вызвала ассоциации с Кватроченто, «когда, освободившийся от мрачного гнета Средневековья, человек устремил всю силу своего любопытства на мир»[1189].

Выставочный павильон VIII выставки АХРРа. Фото. 1926. РГАЛИ

Ф. Модоров, А. Герасимов, А. Моравов, неизвестная, неизвестный, М. Берингов, П. Котов у павильона VIII выставки АХРРа. 1926. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

В один из дней на выставку пришел Маяковский. В стан противников поэт явился со своим товарищем по ЛЕФу, критиком Михаилом Левидовымo. «Пожевывая потухшую папироску, он равнодушным взглядом окидывал картины „ортодоксальных“ ахрровцев и оживлялся, находя проблески чего-нибудь необычного»[1190]. Евгений Кацман, знакомый с Маяковским со времен учебы в МУЖВЗ, сопровождал гостей. По его словам, «вдруг Левидов возмущенно говорит Маяковскому: „Володя, что же это такое, ты ходишь с Кацманом, мирно разговариваешь? Сдаешь свои позиции?“ И вдруг Маяковский говорит Левидову: „Иди к черту, ты ничего не понимаешь“. Левидов испуганно отскакивает в сторону, как комарик. Маяковский говорит: „Безусловно, победа – это ваша победа. Правильное дело сделали“»[1191], [1192]. Евгений Кацман, как бы документируя признание поэта, написал на подаренной ему книге ахрровца Щёкотова «Искусство СССР»: «Побежденному от победителей».