Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

Розеток в подсобке две. Над столом новая, белая, от неё работает компьютер. У чайника старая, коричневая, с трещиной через весь корпус. Я ткнул отвёрткой в новую, и индикатор промолчал, хотя фаза там была. Обычная отвёртка за сто рублей на фазе горит всегда, а моя не загорелась, и я впервые в жизни обрадовался бракованному индикатору. На старой розетке отвёртка тоже сначала промолчала. Я ткнул второй раз, и в прозрачной ручке зажглась жёлтая точка, тёплая, как огонёк спички в ладонях. Пальцы закололо, будто я голой рукой слепил снежок, и сразу отпустило.

Плашки над отвёрткой не появилось, как нет её и над моим телефоном. Сила теперь была моя, а вещь её только держала. Новая вещь под силой, видно, прирабатывается не сразу, так что я запомнил: тыкать дважды. Я свинтил со старой розетки крышку. Латунная лапка под левым гнездом почернела, а пластмасса вокруг неё оплыла каплей.

Зарок у силы остался тот же, что был у лампы: про найденное сразу сказать хозяину. Хозяйка тут Лариса.

— Лар, чайник в подсобке пока не включай, — предупредил я, выйдя к кассе. — Розетка под ним подгорела, контакт чёрный.

— Так вот почему чайник у меня через раз греет! — Лариса отодвинула кружку. — А я третий месяц на него грешу.

— Денис просил передать, что выезды на этой неделе только с утра, — вспомнил я. — Вот пусть заодно и розетку глянет.

— С утра так с утра, — проворчала Лариса и обернулась к окну. — А вам, Станислав Игоревич, чаю не предлагаю. У меня розетка сгорела.

— Я и не просил, Лариса Геннадьевна, — отозвался Гладких.

Шайхутдинова пришла без пяти час, маленькая и быстрая, в коротком пальто и с кожаной папкой под мышкой. По магазину она прошла, читая не вещи, а ярлыки, и у «Ригонды» брови у неё поднялись на все девяносто тысяч. Я подхватил футляр с пишущей машинкой, поставил сверху коробку с зеркальцем и открыл дверь подсобки. Гладких поднялся со стула и застегнул пальто на одну пуговицу, будто собрался не в подсобку, а на приём.

— Я тоже посмотрю, Максим, — объявил он. — Вещь сдавал я, и как её показывают, мне видеть положено.

— Показ — дело магазина, Станислав Игоревич, — возразил я, придерживая дверь плечом. — Это условие квитанции, вы час назад сами под ним расписались. Кому и за сколько я её продам, увидите у кассы.

— Расписался, — признал Гладких, расстегнул пуговицу и сел обратно. — Значит, у кассы и посмотрю.

В подсобке Шайхутдинова положила на стол проект расписки о задатке. В нём стояли сумма цифрами и прописью, паспортные данные продавца и кадастровый номер квартиры, длинный, с тремя двоеточиями, как пароль от вайфая в гостинице.

— Вот где у меня ошибаются. — Шайхутдинова постучала ногтем по номеру. — Прошлой весной помощница переставила здесь две цифры. Сделка развалилась, клиент ушёл к конкурентам, а я месяц ходила по судам. С тех пор каждый номер проверяю сама, по три раза.

Она придвинула футляр к себе, откинула крышку и положила пальцы на клавиши. Над её рукой повисло «75».

Полный Именной курс! И радовался я не одним очкам, а тому, что «Любава» нашла свою хозяйку.

Печатала Шайхутдинова быстро, двумя пальцами каждой руки, глядя в проект, а не на клавиши, и машинка трещала так, что Гладких у окна, небось, слышал каждый удар. Шайхутдинова отбила сумму цифрами и прописью, паспортные данные и кадастровый номер, выдернула лист и сверила его с проектом, ведя карандашом по каждой цифре. Сошлось всё.

— Так я и сама печатаю, — заметила она и вставила в каретку чистый лист. — А теперь нарочно.

Дойдя в номере до восьмёрки, Шайхутдинова прицелилась и ударила по соседней клавише, по семёрке. Палец лёг точно на семёрку, я смотрел. Рычаг стукнул, и на бумаге отпечаталась восьмёрка. Она поднесла руку к глазам и оглядела указательный палец, будто его ей подменили.

— Я била в семёрку, — очень ровно сказала она, не опуская руки. — Вы видели.

— Видел, — подтвердил я. — У старых машинок бывает норов, Гульнара Рафаэлевна. У этой норов на цифры. Ошибки она вам не напечатает, хоть нарочно мимо бейте.

Про плашку над футляром я, конечно, промолчал.

— Только напечатанное не исправляйте, — предупредил я. — Не стирайте буквы и не печатайте поверх них. Если нужно что-то поменять, возьмите новый лист. Нарушите это правило — машинка потеряет свою силу и больше от ошибок не убережёт.

— Подчищенную расписку любой юрист в суде оспорит, я такие и так не подписываю, — отрезала Шайхутдинова и захлопнула папку. — Испортила лист — в корзину, новый в каретку. Десять минут, выходит, потратила не зря. Сколько? На ярлыке у неё цены нет.

— Цену я на неё нарочно не писал, называю после показа, — ответил я. — Свой час вы сами оценили в три тысячи, а каждый номер проверяете по три раза. Посчитайте, сколько часов в месяц у вас уходит на проверки. Тридцать тысяч рублей.

Шайхутдинова посчитала, постукивая ногтем по папке, и уложилась в два стука.

— Часов десять в месяц, — прикинула она. — За месяц, значит, и отобьётся. А прошлый суд мне обошёлся дороже трёх таких машинок. Беру.

Я сел выписывать товарный чек и подвинул к ней плоскую коробку.

— Посмотрите пока зеркальце, — предложил я. — Из того же привоза, мельхиор с эмалью.

Шайхутдинова взяла зеркальце за оправу и оглядела эмаль. Над её рукой повисло «40», вторая цена. Купить зеркальце она может, только человек она не для него, а для машинки.

— Красивое, — оценила Шайхутдинова и положила зеркальце обратно в коробку, так и не заглянув в стекло. — Только смотреться мне некогда. Пусть на меня клиенты смотрят.

У кассы Лариса пробила тридцать тысяч, Шайхутдинова приложила карту, и я отдал ей футляр в руки.

Машинка «Любава» — Шайхутдиновой. +75 очков тебе. Твой счёт: 530 очков.

Мимо Гладких Шайхутдинова пронеслась, на ходу застёгивая пальто: в два у неё было подписание. Первая вещь «Ладьи» ушла у него на глазах, да ещё на шесть тысяч дороже, чем он сам за неё просил. В подсобку я вернулся насвистывая.

Пермяков приехал в три, седой, неспешный, в пальто с каракулевым воротником и с пластинкой в бумажном конверте