Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

class="p1">Девчонка толкнулась и поехала. Неуклюже, враскорячку, но поехала мимо мусорки, вдоль стены и обратно. На повороте её повело, и я своими глазами видел, как лыжи сами выровнялись у неё под ногами. Она не упала. Второй круг она прошла быстрее первого, а на третьем полезла на дворникову кучу и съехала с неё, визжа от восторга.

Колмогоров так и стоял с расставленными руками, которые никого не поймали.

— Держится! — заорал он в открытую дверь подсобки. — Лар! Она держится! Я детей на лыжи всю жизнь ставлю, и с первого раза на ногах у меня не держится никто! Все в сугроб, и половина больше не приходит!

Сезон только начинался, а база, что сдавала нам прокатные ботинки, в ноябре при деньгах не бывает. Цену я прикинул такую, какую он отдаст сегодня, не трогая денег на аренду.

— Пятнадцать тысяч, — назвал я у кассы.

— Пятнадцать за старьё! — Колмогоров хлопнул ладонью по прилавку. — Лар, ты слышала? Он с меня за старьё пятнадцать тысяч берёт! И я даю! Эти лыжи мне за зиму прокатом втрое отобьют, а детей в секции вдвое станет!

— Не ори, Тихон, тут тебе не лыжня, — отозвалась Лариса и выбила чек.

Я отдал ему лыжи в руки.

Лыжи «Карелия» — Колмогорову. +60 очков тебе. Твой счёт: 710 очков.

Двести девяносто очков за день, двести пятьдесят пять из них — на вещах «Ладьи», и все три ушли по полному Именному курсу. Да ещё пятая ступень в кармане.

Колмогоров вынес на крыльцо лыжи, девчонку и свой голос, а Гладких поднялся и вышел за ним. Я вышел за ними на крыльцо. Мешать я не собирался: Колмогоров видел только девчонку на снегу, и лучшей рекламы магазину не придумать.

— На минуту, — остановил его Гладких. — Что вам показали? Почему вы заплатили больше, чем я просил?

— А ты кто будешь? — прогремел Колмогоров.

— Сдатчик этих лыж, Станислав Игоревич, — представил я. — Спрашивать он может, Тихон, а отвечать или нет, решайте сами.

— Так это твои! — обрадовался Колмогоров на всю Ильича. — Спасибо, что не выкинул! Чего показали? Её вон на них во дворе поставили, вот чего! Первый раз в жизни встала и пошла, ни разу не легла! Почему больше? Ты у меня на базе был? Знаешь, сколько я детей с первого дня теряю? Вот за это и дал!

Гладких поблагодарил его и вернулся к окну. Про девчонку Гладких наслушался досыта, а про «60» над рукой Колмогорова в этом крике не было ни слова. Колмогоров увёз лыжи и девчонку на базу, а я вернулся в магазин.

— Ну всё, теперь вся Ильича знает, что «Ладья» лыжи выкидывать собиралась, — заметила Лариса.

Ростислав Ведерников, собиратель уральского камня, которому я позвонил ещё днём, пришёл в шесть, сухой и длинный, в очках с толстыми стёклами и с саквояжем, где у него всегда лупа и лампа. Прятать от Гладких тут было нечего, и газету с прибором я развернул прямо на прилавке, у него на виду.

— Хозяин звал это клеёной крошкой. — Я подвинул прибор к Ведерникову. — Смотри швы, все до одного. И скол, вот он.

Ведерников включил лампу с тёмно-фиолетовым стеклом. Под таким светом свежий клей горит голубым, а старая мастика остаётся тёмной, так что всякая недавняя подклейка себя выдаёт. Он провёл лампой по каждому шву между пластинками, нагнулся с лупой над сколом и долго смотрел на серый камень под зелёным слоем.

— Подклейки нет, — объявил он наконец. — Мастика везде старая. А за скол скинешь.

— Скол я тебе сам показал, — напомнил я. — Ты по нему и мастику проверял. Скол уже в цене.

— Семьдесят пять тысяч, — предложил Ведерников.

— Девяносто пять, — ответил я.

— Восемьдесят пять, — поднял Ведерников.

— Девяносто, — подвёл я черту. Цену я держал за деда. Утром, уже видя скол, я обещал ему восемьдесят, а с коллекционером и сто. Девяносто — честная цена посередине, и ниже я без звонка деду не уступил бы.

— Девяносто, — согласился Ведерников и полез за телефоном. — Будет у тебя ещё такое из сараев, звони мне первому.

Ведерников заплатил, завернул прибор в ту же газету и унёс в саквояже. Никакой силы в этом приборе не было — просто хорошая старинная вещь. Очков за неё я не получил, зато деду заработал денег. Утром дед в Среднеуральске не поверил ни одной моей тысяче, а вечером Лариса перевела семьдесят две тысячи на карту дочери, к которой он переезжает.

К семи покупатели кончились. Гладких поднялся, подошёл к прилавку и оглядел пустое место, где днём стояла «Ригонда».

— Машинку ты продал даме с папкой, радиолу — тому, кто звал Ларису Геннадьевну на танцы, лыжи — прокату, — перечислил Гладких. — Ты подбираешь вещь к делу, Максим. Это я и сам умею.

Строка часов у него под лацканом так и показывала сорок семь минут. Он и правда так думал.

— Умеете, — согласился я с усмешкой.

Пусть уносит ту половину способа, которую и сам умеет.

* * *

В восемь Лариса перевернула дверную табличку на «Закрыто» и раскрыла тетрадку. Ночная смена догнала меня только к закрытию, и ноги гудели так, будто это я, а не девчонка из секции Колмогорова, нарезал три круга по двору.

— Станислав Игоревич, не торопитесь, — остановила Лариса уже вставшего со стула Гладких. — Я вам сначала посчитаю.

Калькулятор защёлкал. Лариса считала вслух, медленно и с удовольствием, и смотрела при этом не на кнопки, а на сдатчика.

— Магазину двадцать процентов с вашей цены. С радиолы — восемнадцать тысяч, с машинки — четыре тысячи восемьсот, с лыж — две тысячи четыреста. — Она развернула калькулятор экраном к Гладких. — Двадцать пять тысяч двести рублей. Вот на столько ваши вещи закрыли сегодня мой долг.

— Днём вы насчитали тридцать тысяч, — возразил Гладких.

— Ещё четыре тысячи восемьсот лежат вон в той плоской коробке, — отрезала Лариса. — Забирайте зеркальце, раз за него никто ваших двадцати четырёх тысяч не дал.

— А сверх вашей цены Беляев выручил девять тысяч, — продолжила Лариса. — Половина «Ладье», половина магазину, а магазинную, как записано, я отдаю ему. — Она отсчитала из кассы четыре с половиной тысячи, положила