Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

в последние месяцы жизни композитора, – угасающим, в больничном халате, но по-прежнему не сломленным духом.

В 1938 году, еще находясь в эмиграции, Конёнков писал и с восхищением, и с болью об уже ушедшем из жизни великом певце России Федоре Шаляпине, который всю жизнь неустанно наполнял произведения М. П. Мусоргского особым чувством и содержанием с лишь ему свойственным творческим горением:

«В Париже угасал тот, кому, казалось, сам Пушкин вложил в уста гениальные слова “Пророка”. Печальные известия о болезни Шаляпина приходили в Нью-Йорк с другого берега Атлантического океана. Страшно было представить угнетенного недугом, слабеющего титана.

Давно ли приезжал он сюда, в Нью-Йорк, чтобы представить местной художественной интеллигенции сына Бориса – художника-декоратора, портретиста.

В отеле “Плаза” Шаляпин устроил тогда прием. Встреча прошла интересно. Борис как-то очень естественно, просто вошел в нью-йоркский художественный мир.

Борис Федорович под руководством отца делал декорации к парижской постановке “Дон-Кихота”. К этому времени относятся первые портреты Федора Ивановича кисти Бориса. В 30-х годах молодой Шаляпин был художником с заслугами. Но Федор Иванович – прекрасный, заботливый отец – не жалел алмазов своего обаяния, устраивая сына на постоянное жительство в Нью-Йорке.

Когда же встретились у меня в мастерской, так сказать, в домашней обстановке, молодой Шаляпин с любопытством рассматривал бюст отца, отлитый из гипса в 1925 году.

Когда я лепил Шаляпина, он был в зените славы. Свобода выражения, с какой Шаляпин развернул перед всем миром свой огромный талант, восхищала меня, вдохновляла в работе над портретом артиста. Я изобразил его с сомкнутыми устами, но всем его обликом хотел передать песню. Вот-вот она сорвется с этих уст. Шаляпин только приготовился петь, а вы уже загипнотизированы и покорены его могучим даром.

Песню и музыку нельзя вылепить в буквальном смысле этого слова. В любом материале скульптуры – своя музыка. Ее я стремился вызвать к жизни, когда с огромным воодушевлением работал вместе с Шаляпиным над его портретом.

…Прошел год. Шаляпин был совсем плох. Радио передавало бюллетени о состоянии его здоровья. 12 апреля 1938 года мы не отходили от радиоприемника ни на минуту. Последние часы жизни гениального артиста были одухотворены великой печалью всего культурного человечества. Слезы покатились из глаз моих, когда парижский диктор известил мир: “Шаляпина не стало”…

Дружеская и творческая связь моя с Шаляпиным длилась не одно десятилетие. Он был мне дорог и близок как певец, открывший безграничную власть музыки над человеком. Мне понятны были и широкий характер артиста, и его слабости. Он был рожден великим народом и явил миру титаническую духовную мощь русского человека, проявившуюся в нем во всей полноте.

Трудно подобрать слова, чтобы выразить всю исключительность явления, имя которому – Шаляпин. Он весь был феноменальным и потрясающим – живой Святогор!»[323]

Неслучайно в своих воспоминаниях о великом певце России Конёнков подробно пишет о его сыне. Их связывали дружеские отношения еще до эмиграции скульптора. В его мастерской на Пресне Борис Федорович часто бывал в 1918–1923 годах, и очень возможно, что стать художником решил под влиянием Сергея Тимофеевича. Они общались и в США, и после возвращения скульптора на Родину. Когда молодой Шаляпин бывал в Москве, он всегда навещал Конёнковых в их квартире-мастерской на улице Горького, где его встречали как родного. Нередко у них бывала и дочь певца, актриса Ирина Федоровна Шаляпина.

Сергей Конёнков давал высокую оценку портретам, исполненным Борисом Шаляпиным, и в строках его воспоминаний ощущается, что он пишет именно о друге: «Борису особенно удавались портреты. Он схватывал не только внешнее сходство, но и внутренний мир человека. Это ярко выражено в портретах таких деятелей искусства, как Шаляпин, Рахманинов, Крейслер, Браиловский, писатель Теодор Драйзер и других.

В его женских портретах чувствуется психологическая утонченность. Таковы рисунки с замечательных артисток балета Галины Улановой, Майи Плисецкой, а также с известных балерин других стран. Исполненные с меня Борисом Шаляпиным два рисунка признаю весьма удачными. На выставке в Париже в “Осеннем Салоне” его деревянная скульптура, обнаженный торс женщины, была удостоена большой золотой медали.

Регулярно устраиваемые Борисом Шаляпины выставки, как в Америке, так и во Франции и Англии, неизменно пользовались успехом»[324].

Конёнков в США по-прежнему имел немало самых разных заказов, например, в 1930-е годы по фотографиям им были выполнены скульптурные портреты Г. Жукова, К. Рокоссовского, И. Конева, Р. Малиновского. Скульптор продолжал вести светский образ жизни. В США русский ваятель, выглядевший как богатырь, с лохматой головой и окладистой бородой, привлекал внимание и своей внешностью, и произведениями, и высказываниями, и мастерской, снимаемой в дорогом районе Нью-Йорка. Его образ нередко был весьма экстравагантен, отчасти эпатажен. Он мог прогуливаться по городу с живым котом на шее, словно заменявшим ему воротник. Скупал пни, деревья, поваленные бурями в Центральном парке Нью-Йорка, и в тиши своей мастерской превращал их в «сказочную» мебель.

О работе над мебелью «Лесной серии» в Нью-Йорке Сергей Тимофеевич вспоминал:

«Материал нашелся сам собой. Неподалеку от моей мастерской шумел кронами могучих деревьев Центральный парк Нью-Йорка. Он в свое время был разбит на каменистом острове Манхэттен (деревья сажали в насыпной грунт), и поэтому после каждой бури десятки огромных деревьев лежали с вывороченными из земли корнями, будто сраженные ударом исполины. Немало труда требовала разделка и транспортировка упавших деревьев. Зато материала, предназначенного для изготовления “вечно модной” мебели, у меня избыток.

За эту работу, как помнится, взялся я всерьез в тридцать пятом году. Кое-что сделалось само собой еще раньше. Это кресла “Сова” и “Удав”, которые выросли не в нью-йоркском Центральном парке, а в иных местах.

В тридцать пятом из причудливого, колоссальных размеров пня топором и стамеской вырубил да вырезал “Стол”. Что бы вы ни положили на гладкую столешницу – книгу или коробку конфет, фрукты или цветы, – тотчас за вашими намерениями станут наблюдать любопытные ребятишки: со всех сторон они прилепились к столу и смотрят озорными детскими глазами.

Когда я жил на Пресне, у меня в студии дневали и ночевали здешние дети. Я баловал их конфетами, давал пятачки и гривенники на кулечки-фунтики со спелой сладкой малиной и кисло-сладкой красной смородиной, играл с ними в шумные пятнашки – одним словом, водил с детьми дружбу. И вот теперь их лукавые рожицы я навсегда пригласил к себе в гости. Тогда же изваял из комля могучего дуба “Кресло” – по сей день в нем сижу – и стул для собеседника: за узенькой спинкой его пристроился ласковый старичок Алексей Макарович. “Кресло с птицами”, “Столик с белочкой”, “Кресло-паутинка”, в декоре которого использована веревка, имитирующая паутину, “Столик с гномом и кошкой”, выдолбленные в стволе ларцы, “Козлоногий музыкант” и “Лесная кикимора” рождались