Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

в русском фольклоре, значимо иносказательное воплощение строения мира, напоминание о мире горнем, что нередко раскрывается через образы дерева – древо жизни, мировое древо, родовое древо, древо познания – и через образ птицы – Сирин, Алконост, голубь, птица-пава. Сохраняя основу космогонического мифа и его символа – Мирового Древа, в народном искусстве выделяли, как правило, небесный мир как отражение космогонических мифов – сосредоточение на небесном, божественном, вечном духовном содержании.

Подобная символика известна с языческой древности. Характерен образ мирового древа, или древа жизни, и для христианства. В Книге Бытия говорится: «И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, и Дерево Жизни посреди Рая, и Дерево познания добра и зла» (Быт. 2: 9). Именно такая религиозно-философская трактовка как символического воплощения полюсов добра и зла при доминировании добра являет иератическое решение мирового древа – космогонического символа. В Библии древо является синонимом креста, что отражено в памятниках искусства, происходящих из народной среды. Так, в меднолитых четырехстворчатых складнях «Двунадесятые праздники и поклонение иконам Богоматери» на оборотной стороне изображение восьмиконечного креста дополнено растительными мотивами. В народном искусстве, как, например, в рисованных листах, древо жизни нередко преобразовывается в родовое, или родословное, древо. В народных вышивках и росписях древо жизни изображалось между двумя всадниками, между птицами или между львом и единорогом, которые, как и фантастические зооморфные изображения, в народе считались оберегами, охранителями от зла и наветов. В таких образах очевидна переработка «древнейших глобальных универсальных композиционных форм, присущих всей мировой орнаментике»[311].

Сложна семиотика мирового древа в онтологическом содержании народного искусства. Древо является символом структуры мира, символизирует четыре стороны света, его верхняя часть – воплощение неба, средняя – земли, нижняя – преисподней. Согласно космогоническим мифам древних славян, каждую часть дерева населяют особые обитатели: верхнюю – соколы, соловьи, дивы, сирины, рядом с которыми часто изображаются солнце и луна, среднюю – пчелы, нижнюю – змеи и бобры, в сердцевине дерева сокрыта жизнь и тайна бессмертия. В Апокалипсисе Древо Жизни символизирует награду победителю. Символом вечной жизни, достигаемой через смерть, стали его плоды – яблоко и гранат, а также живая вода, которая известна и в славянских сказках, легендах, песнях.

Древние представления перекликаются с сюжетами русских народных сказок о Кощее Бессмертном, смерть которого спрятана на дереве. В ветвях сказочного дерева прячется Баба-яга, на древе обитает Соловей-разбойник, а также кот ученый в прославленном поэтическом повествовании А. С. Пушкина. Многие столетия в крестьянской среде на Руси и в России было распространено сказание об отмыкании неба с приходом весны Богородицей, святым Юрием или жаворонком, в чем также отчасти воплотилось представление о Мировом Древе. Такие примеры позволяют судить о сложном взаимодействии языческих и христианских представлений в народной среде, что было знакомо Сергею Конёнкову с детства, по верованиям Смоленщины.

Косвенно о глубоком интересе скульптора к вопросам философии свидетельствует его обращение к скульптурному образу Федора Достоевского. Одной из центральных работ Конёнкова 1930-х годов, занявшей видное место в галерее его лучших произведений, стал именно портрет русского писателя-философа, классика мировой литературы[312], имеющий для ваятеля особенное значение. Он неоднократно обращался к его образу и на склоне лет. И несомненно, что решение образа Достоевского 1933 года, воплощение драматизма, самоуглубленности, напряженного раздумья, стало одним из лучших портретных воспроизведений писателя в искусстве ХХ века.

Итак, в США в 1930-е годы и в начале 1940-х мастерская Сергея Тимофеевича на 57-й улице Нью-Йорка стала своеобразным салоном, культурным центром, где у ее хозяина собирались многие известные американские деятели, представители эмигрантских кругов. Однако все помыслы Конёнкова о будущем по-прежнему были связаны с возвращением в Россию. Так, в мемуарах художника Ф. С. Богородского есть такой фрагмент:

«Посетили выдающегося русского скульптора С. Конёнкова. Мы застали его с женой сидящими на стульях во дворе, около маленького белого домика. Конёнков – в рубахе без пиджака, в кожаных легких туфлях, седой, с большой, своеобразной закрученной бородой. Мы пришли втроем – Ряжский, Дровянников и я. На столике появляются вино и персики. Завязывается разговор. Говорим о России, об АХР[313], о Горьком и Шаляпине. Конёнков рассказывает об Америке: “Приехал я из России, сначала пришлось трудно, никто меня не знал. Показал несколько работ на выставке – успех! Получил заказы. За три года продал около трехсот вещей. Работал главным образом в дереве. В Америке до меня этим почти никто не занимался. А теперь я имею много подражателей, и деревянная скульптура стала модной”.

Болтаем… Конёнков говорит о своем возвращении в Россию: “Приеду обязательно и выставку свою привезу”. Настроение повышается. Конёнков шутит, рассказывает о своей дружбе с Сергеем Есениным, о приятеле-столяре Сироткине, о своей краснопресненской мастерской, и в этих рассказах нет-нет да и промелькнет легкая грусть о Родине, о Москве, о чудесных русских людях…»[314]

Сам Сергей Тимофеевич также говорил об этом, делясь воспоминаниями:

«Мечта о возвращении на Родину не покидала меня. Нет слов, разбередили мне тогда душу москвичи-художники. Многое вспомнилось. И прощальная, чуть виноватая улыбка Сережи Есенина, и родные стены моей краснопресненской обители, и столяр Сироткин. У нас в России как мастеровой, так артист. А этот артист был отменный.

– Сергей Тимофеевич, дочеря моя про вас роман пишет.

– Какой роман?

– Про ваши здесь похождения.

– Какие еще похождения?

– А такие… кузнеца, который помогал вам укреплять доску на Сенатской башне, прославили? Прославили. А меня, значит, который вам перегородки делал, забыли? Забыли. А дочеря, она все про вас опишет.

Любо-дорого было послушать, как Сироткин подряжался на работу.

– Сироткин, надо сбить помост. Возьмешься?

– Отчего нет. 200 червонцев.

– Ты сдурел, Сироткин. Десять досок сбить – 200 червонцев!

– Так 100.

– Помилуй!

– 50 червонцев – моя последняя цена.

Сейчас и спрыснем такое дело. Выдумывал этот артист вдохновенно, умело применяясь к обстоятельствам. Да и какой же из человека артист, если нет “игры”!»[315]

В своей мастерской на Пресне, к которой Сергей Конёнков неоднократно возвращался в памяти в годы эмиграции, он создал немало натурных портретов, в том числе и Сергея Есенина, с которым их связывала тесная дружба. Поэт позировал недолго, лишь для небольшого этюда в глине, на основе которого скульптор исполнял уже увеличенный образ. Их отношения складывались не особенно просто, и, конечно, «взрывные», эмоциональные характеры обоих были тому причиной. От Есенина можно было ждать любых неожиданностей. Однажды, например, он пришел в мастерскую на Пресне среди ночи. Тем не менее дружба двух Сергеев продолжалась, и Есенин был среди тех, кто провожал скульптора с супругой в зарубежную поездку в 1923 году, обернувшуюся долгими годами эмиграции. Узнав о гибели поэта от Максима Горького в Италии, Сергей Тимофеевич