Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

был потрясен и позднее писал: «Для меня Сережа Есенин был незабвенным другом. Надо ли говорить, какое тягостное чувство пробудила страшная весть о смерти поэта. Почтили светлое имя поэта минутой молчания»[316].

Будучи в эмиграции, по инициативе А. М. Горького Сергей Тимофеевич создал целый ряд портретных образов выдающихся отечественных деятелей науки и искусства, в том числе эмигрировавших, как и он: А. П. Довженко, И. П. Павлова, А. М. Горького, С. В. Рахманинова. Обращался он в своих работах и к классикам ушедших столетий, прежде всего к новой интерпретации образа Александра Пушкина, о чем писал:

«В 1937 году повсеместно отмечалось столетие великой печали России – гибели поэта. Словно вихрь налетел, роем закружились в голове пушкинские строфы, и слышен был его голос. По представлению, каким он вдруг открылся, без каких-либо побуждений извне я вылепил Пушкина. Не знаю, хорош ли он вышел. Но это был мой Пушкин – весь, целиком.

Мариамов, состоявший в комиссии по подготовке пушкинского вечера, уговаривал меня поставить гипсовый бюст поэта на сцене.

“Пушкина” водрузили на высокий пьедестал вблизи авансцены, и каждый участник вечера – выступал ли он с речью, читал ли стихи – невольно обращался к бюсту поэта. Центральным номером программы было выступление Марии Куренко. Певица появилась на сцене в костюме Татьяны Лариной. Ее горячо приветствовали, ей дарили удивительной красоты венки живых цветов, и она с грацией пушкинской Татьяны величаво и задушевно один за другим складывала эти венки у подножия импровизированного пьедестала.

Ощущалось в ее свободном величественном шествии по сцене шаляпинское начало. У Шаляпина учились все, и незазорно было подражать ему – великому артисту, реформатору оперного искусства.

Я смотрел на Куренко, а мне слышались громовые раскаты шаляпинского голоса:

Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей»[317].

Близкую оценку исключительному дарованию Федора Шаляпина и сути его новаторских подходов к исполнению театральной роли давал Нестеров, что подтверждает объективность суждений Конёнкова:

«Шаляпин был всероссийской знаменитостью. Он создавал один за другим дивные образы: Мефистофель, Владимир Галицкий, Сусанин, Мельник, царь Борис, Грозный – все они были великолепными, быть может, гениальными созданиями, его прославившими. Образы, им созданные, иногда приближались, возвышались до Сурикова: были так же трагичны и не менее историчны. Поразительная гармония внешнего и внутреннего облика его героев с вокальными его достижениями. Ведь обычно мы получали одно из двух: или изумительные голосовые средства при полном отсутствии игры, как у Мазини, Патти, или же то, что было у великолепного актера-певца Стравинского, владевшего в совершенстве “игрой” при несовершенном голосе. И лишь Шаляпин, да еще, быть может, француз Девойод[318] в мое время совмещали то и другое… Оба они придавали большое значение костюму, гриму, декорациям»[319].

Особой выразительностью отличается изваянный Конёнковым в мраморе портрет Шаляпина. Несомненно, у них было много общего: талант и трудоспособность, взгляды на искусство и преданность русским национальным традициям, которые Сергей Тимофеевич не только не забывал, но в которых, наверное, еще более нуждался в Америке.

Федор Иванович в свою очередь не менее высоко ценил творчество смоленского скульптора, о чем вспоминала дочь великого певца Ирина Федоровна:

«Мне посчастливилось познакомиться с Сергеем Тимофеевичем Конёнковым давно. Было это в 1918 году, когда он впервые пришел к нам домой (а жили мы тогда на Новинском бульваре, ныне – улица Чайковского). Отец с гордостью представил его: “Это сам Конёнков”. Ничего больше не надо добавлять: со слов Федора Ивановича мы и раньше знали о скульпторе.

Шаляпин не раз бывал в мастерской Сергея Тимофеевича, находившейся по соседству с нами, на Пресне, и всегда, возвращаясь оттуда, не уставал рассказывать о произведениях Конёнкова, о его вдохновенном творчестве, работоспособности. Он по-настоящему любил его. Не раз в мастерской Сергея Тимофеевича устраивались концерты – Шаляпин пел русские песни. Для Конёнкова отец мог петь часами…

Однажды, узнав, что мы, дети, в шутку стали называть Сергея Тимофеевича “лесовиком”, Федор Иванович задумался и, немного помолчав, сказал:

– Этот “лесовик” – слава России»[320].

Вспоминая Федора Шаляпина годы спустя, Сергей Конёнков в свою очередь посвящал таланту великого певца восторженные строки:

«Я хочу рассказать, какое знаменательное созвучие открылось мне однажды. В Смоленском художественном музее в трудах и спорах создавалась экспозиция моей выставки. Долго не могли найти удачное место для мраморного бюста Шаляпина. И тогда меня осенило: пусть Шаляпин и “Степан Разин со своей ватагою” будут стоять в одном зале. Я повернул мраморный портрет Шаляпина лицом к “Степану Разину”. И когда именно так был установлен портрет, мне показалось, что в зале грянул бас: “Из-за острова на стрежень…”

Исполнение в мраморе “Шаляпина” вызвало к жизни новый замысел. На протяжении всей оперной карьеры Шаляпин пел “Бориса Годунова”. Пел партию царя Бориса, пел Варлаама, пел старца Пимена. Сам ставил эту оперу за рубежами Родины. В России, Париже, Нью-Йорке и Милане он привлекал к постановке гениальной оперы Мусоргского выдающихся артистов и художников.

“Борис Годунов” – великое прозрение гения Пушкина – стал для Мусоргского его Голгофой. Писание партитуры этой оперы не было для Мусоргского работой – это было драматическое действие, целиком поглотившее силы композитора – первого богатыря “Могучей кучки”»[321].

Один из критиков, посетив выставку скульптур Конёнкова в Смоленске, весьма позитивно оценил экспозицию, выделив в ней портрет композитора М. П. Мусоргского, сила и драматизм трактовки которого во многом созвучны решению образа Шаляпина: «Драматическое действие разворачивается в мраморном бюсте М. П. Мусоргского. Склонив могучую, поистине “буйную” голову, композитор глубоко, напряженно, тяжело задумался. Крупно, мощно движение его мысли, что разметало волосы над крутым лбом, насупило мохнатые брови, озарило живым светом застывшую горечь и мучительную угнетенность больших чувств. Но этот богатырь не сломлен, его силы огромны, жизненная хватка крепка, как кремень. Так в остром столкновении высоких страстей складывается образ противоборства, столь близкий музыке Мусоргского. Эта тема противоборства превосходно выражена чисто пластически».

Подобен и другой критический отзыв о том же скульптурном портретном образе в исполнении Конёнкова: «Мусоргский в этом портрете одновременно и человек больших творческих замыслов, пусть трудных и трагических. Скрытая, как бы связанная в тугой узел внутренняя сила чувствуется в структуре выпуклого лба композитора, в смятении и сомнении, таящихся во взгляде, тяжелой скованности головы и плеч. И зритель начинает понимать, что эта опущенная под бременем трагических страстей голова может гордо выпрямиться и в глазах опять вспыхнет огонь вдохновения»[322]. Именно таким показан выдающийся композитор и на известном портрете кисти Ильи Репина, написанном им с натуры в 1881 году,