Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

Семенов спорить не стал. Да и смысл? Ведь правду говорю. И о характере Петра Петровича я и от других людей слышал. К тому же не стал бы он мне сейчас про Федотова рассказывать, будь сам в этом деле замешан.

— Тогда я побегу собирать вещи и немедленно отправлюсь в Саратов, — заявил мужчина. — А вы уж берегите себя. И мой вам совет — займите «осадное положение», пока я не вернусь. А то вы здесь один остаетесь. К раненому никого не пускайте, кроме лекаря да Тихона вашего. Он у вас теперь свидетель, а не колодник, и свидетели, бывает, до суда не доживают. Мало ли, на что может решиться этот Федотов, почувствовав опасность для себя? А вы в городе остаетесь один. И на полицию тоже надежды большой нет, если капитан все же замешан в этом деле.

— Я вас услышал. Благодарю за совет, — кивнул я и пожал Семенову руку.

Рука у него оказалась сухая и холодная, как дерево на морозе.

Я постоял на крыльце, глядя, как он идет через площадь, широко и быстро, как ходят люди, привыкшие к дороге. У поворота он обернулся и поднял руку, и я поднял свою в ответ.

На том мы и расстались.

* * *

Капитан Олешкин был встревожен. Час назад в Ивовку прибежал мальчишка и сказал, что его отправил какой-то господин, дав пятак. Мальчишка был весь в снегу, дышал так, что слова не мог выговорить, и пока ему не сунули кружку с горячим, стоял и мотал головой, как запаленная лошадь. Он и сообщил, что на площади пальба была, даже вроде раненые. И что срочно требуется помощь городовых.

Все это время Олешкин стоял на краю деревни, у оврага, где с самого утра десять его городовых шарили по дворам и сараям, ища каторжанина, которого здесь никогда не было. Избы дымили, собаки надрывались за заборами, урядник с шашкой на боку ходил от двора к двору и для порядка заглядывал в сени. Пока капитан топтался тут, дело в городе шло своим чередом, и выходило, что он выигрывал не алиби, а время для чужой интриги.

Исправник корил себя за то, что поддался на уговоры Федотова. Сто рублей серебром, переложенные бумажкой, лежали у него в верхнем ящике стола, за папкой с прошлогодними недоимками. Он с той ночи ни разу не достал его из ящика, но и не вернул. Если ранен приезжий дворянин, то разбирательство будет серьезным. А ведь тот показывал, что у него револьвер есть! Но Борис Брониславович посчитал, что юноша не решится его использовать. Так, в воздух пальнет и все. Далеко не каждый способен в человека стрелять. На это особая храбрость нужна. Сам капитан за всю службу ни разу не стрелял в человека, потому и мерил юношу по себе. Но у приезжего этот револьвер могли выхватить мужики и уже они начали бы пальбу. Об этом капитан не подумал, вот сейчас и переживал — что увидит, когда вернется в город.

Первым делом Олешкин отправил вперед одного из городовых, чтобы тот посмотрел — разбежался народ с площади или нет и где сейчас Винокуров. Молодого, на лучшей лошади, да велел гнать без передышки. Отправленный городовой вернулся быстро, как раз, когда Олешкин с остальными полицейскими въезжал на окраину. Сани визжали полозьями по накатанному снегу, лошади были в мыле, и пар от них валил так, что не видно было спины кучера.

— На площади никого, господин капитан! — отрапортовал городовой. — Раненый есть. Это Степка Малек. Вы его знаете, мы его часто за руку ловим, да толку-то…

Малька капитан знал. Тот попадался на краденом, но всякий раз выходил сухим — обворованные забирали свои заявления, или улик найти не удавалось. Олешкин давно подозревал, что молодому бандиту кто-то в городе помогает, и даже были подозрения, кто именно, но… Твердых доказательств не было, а стоило начать дело, когда кого-нибудь из ватаги Малька брали за руку, так у того находился ловкий стряпчий, который умеючи разваливал все начинание. А то и просто свидетели отказывались подтверждать то, что видели.

Олешкин хмуро кивнул.

— А что с приезжим? — спросил он.

— В порядке, господин капитан. В церкви они сейчас, но к ним лекарь подъехал — Степку лечить. Может, уже и в больницу переместились.

На душе у Бориса Брониславовича отлегло. Винокуров не ранен, а это все упрощает. Только сейчас он заметил, что всю дорогу сжимал в кулаке ремешок фуражки, и разжал пальцы. Теперь осталось Степку к себе в участок забрать, а там уже можно любые показания написать, да заставить Малька их подписать. И плевать на тех, кто его покрывал раньше! Даже на Федотова, что сто рублей дал «на отвод глаз». И тогда любые подозрения в свою сторону капитан уберет. Писать он умел так, что и не подкопаешься, бумага в участке лежала чистая, а перья он точил сам. Вот только свидетелей капитан не любил больше, чем беспорядков: свидетель говорит не то, что от него хотят услышать, а что запомнил.

Когда он добрался до церкви, там уже Винокурова не было. Лишь протоиерей Матфей руководил церковным сторожем, который кровь с пола оттирал. Сторож тер половицы тряпкой, полоскал ее в ведре с водой, а та уже была красной от крови. Пахло ладаном и мокрым деревом, а на притоптанном снегу у крыльца еще темнела цепочка капель, уже присыпанная свежей пылью.

— Они в дом Романа Сергеевича поехали, — сказал Матфей капитану, когда тот спросил, куда Винокуров с раненым делись. Сказал не сразу, а сперва вытер руки о полотенце, и смотрел при этом так, как смотрят на человека, который опоздал на похороны.

Поблагодарив отче за ответ, Олешкин направился в доходный дом, где остановился Винокуров. Дом был тот самый, где капитан был утром: низкая лестница, сени, где хозяйка гремела ухватом. Там-то и нашел юношу с раненым Степкой. Врача уже не было — тот зашил плечо Степке и ушел. Парень лежал на кровати у стены, лицо у него было как снег, рука на перевязи, и на полу стоял таз, в котором плавали бурые тряпки. Пахло спиртом и мокрой ветошью.

— А ведь я вам говорил, Роман Сергеевич, что лучше на завтра перенести ваше выступление, — тут же сказал Олешкин, снимая фуражку и держа ее перед собой, как на докладе.

— Да, вы были