Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

Я мог соврать. Одна короткая фраза, и, может быть, все обошлось бы: какой-то пьяный дурак, мало ли что болтает. Соврать было легче всего и хуже всего, потому что позже, когда артели были бы сформированы и среди помещиков стали бы искать над ними управляющего, вранье всплыло бы, и тогда мне уже никто не поверил бы ни в чем.

— Платили, но… — начал я.

Однако договорить мне не дали.

— Слыхали⁈ — заорал мужик в черном тулупе, и в голосе у него была такая радость, будто он нашел рубль. — Сам сказал! Он и не скрывает! Обмануть нас хотят, вот и весь указ!

Площадь сорвалась в рев. Я поднял обе руки и стал кричать, что деньги те пошли на жалованье казначею и агроному, что помещик за них получил только право первым выбрать артель из тех, кто сам пожелал, что насильно в артель никого не берут, и что об этом записано в бумаге, и что бумагу эту может прочитать любой грамотный. Я кричал в эту толпу, и голос мой уходил в нее, как камень в воду.

Меня уже не слушали. И не потому, что не хотели, а потому, что теперь каждый говорил свое и никто не мог перекричать соседа. В таком гуле человек слышит только самого себя и того, кто кричит рядом.

Что-то просвистело в воздухе, и снежный ком ударил меня в плечо, рассыпавшись по шинели. Я даже не сразу понял, что это было: ком слепили из снега, и он был мягкий. Я поднял глаза и увидел парня лет пятнадцати, который уже лепил второй, приседая от восторга.

Первый ком был неожиданным не только для меня, но и для остальных. Но он словно прорвал плотину, как мелкая трещина, подтачиваемая водой. За первым пошел второй, потом кинули еще, и еще, и вот уже в меня летело со всех сторон, комья били по лицу, по шапке, по поднятым рукам, и кто-то в толпе хохотал, а кто-то кричал уже не слова, а просто зло и облегченно.

Потом в доски помоста ударило тяжело и глухо, и отскочил камень. Это уже не шутки!

Матфей что-то кричал. Он стоял рядом со мной, прикрывая лицо локтем, и крестил воздух перед собой, и голос его тонул так же, как мой. Я схватил его за рукав ризы и потянул назад, потому что понял: еще один такой камень, и он упадет здесь, на этих досках, старик, который вышел за меня, потому что ему так велела бумага и совесть.

И вот в эту минуту, с комьями снега на лице, я понял то, чего не понимал ни в своей прежней жизни, ни здесь, ни в Хвалынске.

В моем времени, когда по телевизору показывали, как на площади стоит оцепление, я, как всякий умный человек, знал ответ. Я знал, что это для того, чтобы людям заткнуть рот, чтобы никто не вышел, чтобы толпа не сказала того, чего не надо. И это, наверное, тоже было правдой, но не всей.

Настоящая правда стояла теперь передо мной на снегу и лепила новый ком.

Толпа не злая. В ней триста человек, и двести девяносто из них пришли послушать про волю и разошлись бы по домам, обсуждая услышанное. Но в ней есть пять человек, которые пришли не слушать, а выкричать свое, и еще пять, которые не знают, чего хотят, и потому пойдут за любым, кто крикнет громче. И вот эти десять в минуту делают из трехсот здравомыслящих людей слепую и безжалостную толпу, готовую растерзать кого угодно. Человек в толпе не отвечает за себя: рядом стоит другой, и все вместе они будто бы ни за что не отвечают.

Оцепление, конные, шашки, свистки, все, над чем я всю жизнь презрительно посмеивался, нужно для одного: чтобы эти десять не успели увлечь за собой остальных двести девяносто. Чтобы между злобой одного и здравомыслием другого стоял человек в мундире. Не для того, чтобы затыкать рты, а для того, чтобы порог, за которым начинается эмоциональное «бей», не был перешагнут.

Но сейчас на площади не было ни одного человека в мундире. Капитан Олешкин, аккуратный, с чернильными пятнами на среднем пальце, послал городовых за околицу ловить каторжанина. А я легкомысленно не послушал его перенести выступление на следующий день, и сейчас пожинаю плоды своей самоуверенности и поспешности. Оставался лишь один, уже проверенный в Хвалынске, способ остановить разбушевавшуюся толпу.

И словно подтверждая мои мысли, взгляд выцепил картину: двое мужиков стоят и смотрят друг на друга, коротко переговариваясь. И по тому, как они переступают с ноги на ногу, как один из них полез рукой за пазуху, я понял: сейчас они пойдут вперед. Потому что уже почувствовали безнаказанность и готовы выплеснуть на меня весь тот гнев, что у них копился к собственным господам. Я для них стал олицетворением всей той несправедливости мира, что они чувствовали на себе много лет.

Рука сама нашла под шинелью кобуру. Револьвер скользнул в ладонь, тяжелый и холодный, и я поднял его над головой.

— Отче, отойдите! — крикнул я и, не дожидаясь, толкнул старика назад, к дьячку.

А потом выстрелил.

Грохнуло так, что уши заложило. С крыши церкви сорвались голуби и пошли низом, над самыми головами. Кто-то в толпе вскрикнул, кто-то присел, а ближние шарахнулись назад, на тех, кто стоял за ними, и вся эта трехсотголовая масса качнулась, как вода в кадке, которую толкнули с одного края.

И стало тихо.

Так тихо, что я услышал, как под сапогами скрипит снег, как тяжело дышит стоящий впереди рыжий мужик и как где-то за рядами плачет ребенок.

Я опустил револьвер, но не убрал его. В голове было ясно, будто из нее вымели весь мусор. Сейчас. Вот сейчас надо сказать. Одно слово, пока тихо.

— Слушайте меня, — начал я. — Деньги эти пошли на жалованье казначею и агроному…

— Убивать нас вздумал! — заорал кто-то сбоку, перебивая меня и не дав остальным успокоиться и дослушать. — Бей его, робяты! На всех ему пуль не хватит!

Я успел увидеть лицо этого человека: молодой, безусый, в чужом, широком на нем тулупе, и глаза у него были не испуганные, а злые до предела, со злорадной усмешкой.

Тут его поддержал еще один крик, а затем сразу десять мужиков поперло прямо на меня. За ними сорвалась и остальная